Тьерри Коэн – И в беде мы полюбим друг друга (страница 15)

Или вот еще пример. Когда вы едете на машине и кто-то проявляет по отношению к вам агрессию: не пропускает вперед, подрезает или оскорбляет, у вас есть две возможности: вы можете ответить обидчику тем же, показав, что у вас те же самые проблемы, или уступить ему, не отвечая. Потому что вы понимаете: он злится из-за такого пустяка, оттого что несчастен, закомплексован. И если для него так важно проехать первым, значит, он просто несчастлив в своей жизни.

Мои пациенты – это люди в ярости, с которой они не справляются. Моя задача – помочь им понять, что злятся они на самих себя. Но для этого им нужно узнать, кто они такие. Научиться себя понимать. Моя работа состоит в том, чтобы вывести их на дорогу, где они встретятся сами с собой.

С Антуаном работать не так уж сложно. Он интеллектуал, его ум устал от иллюзий, которые его опутали.

Его действия по отношению к Алисе – это поиск пути из тьмы к свету, от лжи к истине.

Антуан

Я был в ярости. Только что положил трубку после разговора с директрисой по безопасности рыбного консервного завода в западной Франции. Ее хамство меня взбесило. И я не сдержался. Она звонила мне два месяца тому назад, сказала, что заинтересована в моей помощи, предложила встретиться как можно скорее, чтобы изложить мне свои проблемы. Я был вынужден изменить свой рабочий график, поехал в ее городишко, чтобы встретиться, и предложил ей ряд мер, которые ее устроили. Очень довольная, она попросила прислать ей коммерческое предложение, и я ей его отправил в указанный срок. И ждал, что она мне отзвонится. Тишина. Я отправил ей письмо по электронной почте, позвонил по телефону, но она мне не ответила. А когда я дозвонился, сказала, что на совещании. Наконец мне удалось с ней связаться, и что же я услышал? «Напомните, кто вы такой?»

– Вы забыли? – заорал я. – По вашей просьбе я провел несколько часов в дороге, ночевал в какой-то тухлой гостинице, ел какую-то дрянь в ресторане, единственном, который был открыт после восьми в вашем унылом городишке! Я отправил вам предложение в указанные вами сроки, и теперь вы говорите, что не знаете, кто я?!

– У меня очень много встреч с поставщиками, – начала она защищаться.

– И что? Это освобождает вас от необходимости быть вежливой?

– По какому праву вы говорите со мной таким тоном? – оскорбилась она. – Я вам этого не позволю!

– Кто вы такая, чтобы позволять или не позволять! Я спокоен и вежлив с любым разумным человеком. Но это не про вас. Так что не удивляйтесь, если рабочие у вас на заводе не соблюдают ваших правил безопасности! Разумные люди ценят добросовестных менеджеров. Если у вас нет уважения к людям, уважать не будут и вас, хамло!

И в ярости я повесил трубку.

Я очень не любил подобных взрывов. Потерять над собой контроль – значит дать слабину. Но я и стал слабым, потому что очень устал. И во всем разочаровался.

Я ненавидел ее и всех ей подобных, неважно, женщин или мужчин, которых подстегивает доставшаяся им маленькая властишка, и они смотрят на вас свысока, нападают на вас, готовы вас уничтожить, хоть и прикрывают свою низость вежливыми улыбками и напыщенными фразочками. Но вообще-то я так киплю, потому что помню, каким был сам. Как они, я верил в свою фирму, в ее несказанную ценность, бился изо всех сил за ее победу, гордился успехами, ненавидел конкурентов. Как они, я двигался вперед, задрав голову, уверенный, что играю главную роль, что я необходим, и оставался глух к жалобам отвергнутых поставщиков, слеп к участи эксплуатируемых рабочих.

Фирма – это новый вид механизма принуждения. Диктатура, позволяющая себе самое отвратительное отношение к людям, лишь бы внешне оно укладывалось в общепринятые рамки. Тебе могут говорить самые ужасные вещи, но тон должен быть ровным, а фразы вежливыми.

Работник, мечтающий сделать карьеру, заставляет себя расстаться с критическим взглядом, своими чувствами и отношениями, чтобы служить стратегиям, продиктованным безликими инстанциями, чей интерес – только выгода. Таково мое мнение, мнение бывшего пленника этой системы. Человека озлобленного? Возможно. Но и прозревшего, ужаснувшегося лицемерию или слепоте правящих и руководящих. Я вижу, долго так продолжаться не может – нельзя бесконечно дурачить людей, продавая им мечты и вынуждая жить в кошмаре.

Может быть, именно по этой причине после увольнения я не пошел в конкурирующую фирму, а решил открыть собственное дело. Не хотел зависеть от совета директоров, передавать собственное существование в чужие руки – в руки тех, для кого меня и на свете нет, не хотел унижений, которые размывали бы мою веру в себя, подтачивали жизненный фундамент. Я хотел сам принимать решения, действовать по собственной воле, делать выбор, исходя из собственных принципов и ценностей, которые выбивали у меня из рук в тот самый момент, когда мне казалось, что они были со мной.

Но я ошибся. Я сменил поле, но правила игры остались прежними. Я зависел от тех же самых людей, от их власти и их решений. Единственное, что я получил, – это возможность посылать их куда подальше и не получать за это нагоняи. Но свобода – понятие многогранное, и в моем случае она пришла в столкновение с прагматикой: мое финансовое положение приказало моей гордости смириться. А гордость была моим единственным лекарством от депрессии.

Дорина приоткрыла дверь и заглянула ко мне в кабинет.

– И какая муха вас укусила?

Я строго взглянул на нее, давая понять, что ее шутка неуместна. Но никому не удавалось взять верх над Дориной.

– Поняла. И расслабляющий приятный массажик вам тоже не предлагать? И… Нет, нет, это тоже плохая идея.

Я взял ее на работу, безусловно, как знающего специалиста, но еще за великолепную улыбку, ямочки на щеках, оптимизм и непосредственность, благодаря которой она, не думая, выпаливала все, что приходит в голову. Качества, крайне необходимые для того, чтобы смягчить в глазах клиентов и поставщиков неприятное впечатление от моей угрюмости. И она действительно всем очень нравилась.

Дорина вошла ко мне в кабинет с чашкой кофе в руках и папкой. Папку она положила мне на стол.

– Я не просил вас приносить мне кофе.

– Я знаю, это для меня, – объявила Дорина и уселась.

Ее насмешило мое изумление, и она отпила глоток из чашки.

– Может быть, вы пойдете пить кофе к себе в кабинет? А я посмотрю бумаги немного позже, – сказал я, указав подбородком на папку.

– Нет, нам надо поговорить.

– О чем?

– О вас. О выражении, которое не сходит с вашего лица вот уже несколько месяцев. Я вовсе не хочу сказать, что знала вас раньше веселым шутником, но я никогда не видела вас таким мрачным. Поначалу, не скрою, мне показалось, что в вашей мрачности есть особый шарм. Скажем так: зрелый мужчина, все испытав, пресытился и ждет встречи с замечательной женщиной вроде меня, которая вернет ему вкус к жизни. Но время идет, и ваша угрюмость стала действовать мне на нервы.

Я нахмурился. Беда в том, что людей вроде Дорины легко возненавидеть за те же самые качества, которые поначалу вызвали у вас одобрение.

– Не лезьте не в свое дело.

– Нет, это мое дело. Во-первых, потому, что мне неприятно работать рядом с гробовщиком, а во-вторых, потому, что ваше поведение вредит делу, и все кончится тем, что мы пойдем ко дну.

– Вы все сказали?

– Да. В-третьих ничего нет.

– О’кей. Благодарю за проделанную работу. И спасибо, что освободили от своего присутствия.

Она приготовилась встать, но не встала.

– А вы не хотите провести классный вечер? Только мы вдвоем, вы и я.

Дорина ринулась в бой. Она уже не раз с обезоруживающей прямотой показывала, что интересуется мной. До сих пор я игнорировал ее выпады, но теперь надо было покончить с этим раз и навсегда. Объясниться с такой же прямотой.

– И что же это будет за вечер?

– Уж точно не вечер начальника с подчиненной в ресторане с дурацкими вопросами, вроде: «Дорина, как вы представляете свое будущее в нашей фирме через пять лет?» Нет, веселый вечерок с коктейлями. Я помогу вам выпить столько, что вы расслабитесь и предложите мне провести с вами ночь.

Все это она высказала деловитым тоном, каким говорила, готовясь к встрече с клиентами. Я чуть было не расхохотался. Если кто-то и мог меня рассмешить, то только Дорина. Но сейчас меня ошеломила ее нескромность. Неужели юное поколение настолько свободно от морали, что на самом деле представляет себе близкие отношения как обычное времяпрепровождение? Я встречал в своей жизни либертинов, но они объявляли себя поборниками эмансипации. А тут молодая девушка, недавно со школьной скамьи, была совершенно лишена стыдливости и уже обладала немалым сексуальным опытом? Я сделал рассерженное лицо, уперся руками в стол и набрал побольше воздуха.

– Дорина… Вы прекрасно знаете, что я не одобряю подобного рода разговоры.

– А я вам не верю. Быть мечтой молодой и хорошенькой девушки не может не льстить вашему эго. И потом, вам всегда нравилась моя прямота.

– Я одобряю вашу прямоту, когда мы с вами работаем, но мне нет никакого дела до ваших, как вы выразились, мечтаний. И я не собираюсь их с вами обсуждать. Выбросите свои мечтания из головы.

– Такие мечтания рождаются не в голове.

– Замечательно. Не забывайте, я ваш начальник, вы моя подчиненная.

– Да, я знаю, на работе – работай, но…