Тиджан – Мой дорогой Коул (страница 4)

Я сжалилась над ней и никогда больше не просила прийти ко мне домой. Предпочитала ходить к ней сама.

Сразу после случившегося, едва только услышав о смерти Лайама, стали приходить соседи. Приносили какую-то еду в кастрюлях, одеяла, цветы. Сама не знаю, зачем я брала одеяла. Они так и лежали стопкой в комнате для гостей, пока не перекочевали к моим родителям. Думаю, мама перестирала их, так что в свой следующий приезд мне было чем укрыться.

Я вздохнула, и как будто легкое эхо пролетело по дому.

До трагедии мы с Лайамом так и не познакомились с соседями. Медовый месяц затянулся, и мы пребывали в нем, никого вокруг не замечая. Потом я жалела, что не подружилась с кем-нибудь, чтобы можно было забежать на стаканчик вина или за чашкой сахара, если мне когда-нибудь вдруг взбредет в голову что-то испечь. После смерти Лайама желания заводить подруг уже не появлялось.

– Мне уехать? – спросила я, ни к кому не обращаясь, но наполовину всерьез ожидая ответа.

Был ли Лайам здесь? Я закрыла глаза. Он был повсюду. Возвращался после работы домой, и Фрэнки с лаем бросался к двери. Возвращался, чтобы поцеловать меня в лоб, рассказать, как прошел день. Фрэнки нетерпеливо колотил лапами по полу, лаял, прыгал вокруг хозяина в ожидании угощения. Лайам брал какую-нибудь закуску и садился за стол напротив меня. Делился новостями, жаловался на Маршу, которая сказала то-то и то-то, и Эми, которая сделала то-то и то-то. Коллеги сводили его с ума. Подходило время обедать, и Фрэнки начинал скулить. Потом они вдвоем шли на прогулку, а я готовила поесть – каждому свое – к их возвращению.

Скатилась по щеке и упала на пол слеза. Вытирать глаза я не стала, зная, что за первой последуют другие.

– Мне уехать? – повторила я.

И снова никто не ответил. Я была одна… с воспоминаниями об умершем муже.

Решив не возиться с салатом, прикончила вино. Вот его Лайам любил. Пил нечасто и понемногу, но с удовольствием коллекционировал любимые бутылки и даже собрал их столько, что начал подумывать о том, чтобы самостоятельно устроить винный погребок в подвале.

Спустившись в подвал, я достала еще несколько бутылок, поставила две из них в холодильник и одну взяла с собой наверх.

Для компании на остаток вечера.

В ушах зажужжало. Громко, заглушая прочие звуки. Было жарко, вокруг бегали люди, но на меня спустился туман. Вдалеке лаял пес. Кто-то кричал. Выли сирены. Я смотрела и никак не могла понять, что вижу, но знала – это нехорошо, этого не должно быть. Всего этого быть не должно. Перевернутая машина Лайама лежала на крыше, вверх колесами. Вытянутая рука застыла на дверце. Я побежала к нему.

Неужели это Лайам?

Сердце подпрыгнуло к горлу. Только не он. Нет, он не мог быть там. Но я все равно подошла ближе… не подошла, подбежала, хотя рядом лаял пес, и крики становились громче. Я потрясла головой. Я не хотела их слышать, но и заставить умолкнуть не могла. Сердце колотилось все сильнее и стучало в ушах все громче, соревнуясь за мое внимание с криками и сиренами. Я не могла сосредоточиться. Пришлось подойти ближе.

И вот я там. Опустилась на колени.

Боже… это он. Лайам. На пальце – знакомое обручальное кольцо.

Слезы по лицу. Мокрые щеки… боль… жар. Жар невероятный, но я должна была добраться до Лайама.

Колени коснулись земли, и я услышала металлический хруст.

Я наклонилась и увидела его. Лайам смотрел прямо на меня. Глаза у него были внимательные и ясные, он как будто не чувствовал боли, как будто не попал в аварию. Я знала, что попал, и не могла в это поверить, не могла это принять, потому что такого не могло быть. А потом он прохрипел:

– Эддисон…

– Я здесь. – Я протянула руку к его руке. Хотела вытащить Лайама.

– Нет, Эддисон.

– Почему?

Под рукой у меня было стекло, и я слышала, как оно хрустит, но не обращала внимания. Мне нужно было добраться до Лайама.

– Пожалуйста… – Я сама не понимала, о чем прошу, чего хочу от него. Чтобы он пробрался ко мне? Или чтобы я пробралась к нему?

– Нет, Эддисон. Ты должна остаться.

– Почему?

Он поднял голову. Из затылка торчала какая-то трубка, и я, увидев это, захлебнулась воздухом и отодвинулась. Я хотела сказать ему, чтобы не двигался, но он уже высвободил голову. Теперь трубка высовывалась из спинки сиденья, а из раны на затылке текла кровь.

– Лайам, пожалуйста… – всхлипнула я. Снова потекли слезы, и из-за них я плохо видела его. Мои собственные всхлипы звучали удушливыми стонами.

– Зачем ты здесь?

– То есть… как?

– Я не хочу, чтобы ты была здесь. – Его глаза потемнели и полыхнули злостью. – Убирайся.

– Лайам…

– УБИРАЙСЯ! – взревел он.

Напуганная этой внезапной переменой, я подалась назад и упала. Боль пронзила меня насквозь. Колючая, обжигающая. Мои руки были покрыты кровью. К коже прилипли кусочки стекла. Боль отдавалась взрывами во всем теле. Болели мышцы. Горело внутри. Не поднимаясь с земли, я торопливо отодвинулась еще дальше. И снова боль. Стекло. Жар.

Я была на полпути к тротуару, когда услышала его смех, и остановилась, тяжело, с натугой дыша.

Лайам смеялся.

А потом он пошевелился, и мое сердце сжалось в тугой комок. Лайам выбирался из машины, полз ко мне. И, не отрываясь, смотрел на меня.

Он поднялся. А я застыла и не могла сдвинуться с места.

Мне надо было бежать. Кричать, чтобы он остановился. Но я ничего не могла.

Лайам шел ко мне, повторяя:

– Не справилась. Почему ты не справилась?

Я пыталась тряхнуть головой. Я не понимала, о чем он говорит. Но Лайам шел и шел и смотрел на меня так, словно обвинял в чем-то. Он был весь в крови. Кровь стекала с рук, с лица, капала с пальцев, с ног. Кровавые следы отпечатывались на битом стекле, и он все шел.

– Ты не справилась, Эддисон. Ты предала меня. Почему?

– Я не… – Я плакала и не могла выдавить ни слова. Горло перехватило. А потом он навис надо мной. Огромный, страшный, пугающий.

Лайам схватил меня за плечи, стиснул пальцы, продавливая кожу.

– Почему, Эддисон? – Он встряхнул меня. – Почему ты предала меня? ПОЧЕМУ…

Я проснулась с криком и тут же села, вся мокрая от пота. Сердце билось тяжело и гулко, и я ничего не могла сделать, как только сидеть, хватая ртом воздух, говоря себе, что надо успокоиться. Что это только кошмар… кошмар. Что все закончилось.

Я закрыла глаза.

Пальцы скрючились, как когти, сжимая одеяло. И вот тогда я снова услышала смех.

Я подняла голову, открыла глаза и снова услышала его.

Смех из кошмара. Жуткий, зловещий, нездешний. По спине побежал холодок. Я сглотнула. Смех Лайама был такой ясный, такой живой. Он не мог быть игрой воображения, хотя ему недоставало характерного для Лайама тепла.

Я сидела, боясь шевельнуться, а он смеялся и смеялся. Потом я легла, но глаза уже не закрыла. И кулаки не разжала. А Лайам так и не перестал смеяться.

Вот тогда и созрело решение.

Пришло время уезжать.

Глава 3

– Я так рада, что ты наконец-то решилась.

Сиа распаковала очередную коробку в моей новой кухне и теперь доставала тарелки и кастрюльки. Я сидела в гостиной, сортируя книги, которые не смогла оставить в старом доме.

– А почему все-таки передумала? – спросила она.

Зажав между коленями коробку, я замерла в раздумье. После того ночного кошмара прошло несколько недель. Все это время я жила у Сиа. Она приняла меня без вопросов, за что я была благодарна ей, поскольку объяснить причину временной перемены места жительства, наверно бы, не смогла. Кошмары на этом не прекратились, но того жуткого смеха я больше не слышала. И слава богу.

Около девяти часов вечера грузчики внесли последнюю мебель, а спустя примерно два часа желудок начал недовольно ворчать, напоминая, что я не ела весь день.

Сиа с хмурым видом рассматривала сковородку и, когда я подошла, подняла ее.

– Ты ею когда-нибудь пользуешься? Я вот только сейчас подумала, что у меня таких несколько, но я на них ни разу ничего не готовила.

Я забрала у нее сковородку и поставила на пустую коробку.