Ти Клун – Богохульство! 2! Иисус отправляется в Ад на выходные! (страница 11)

Джимми ошеломленно на него посмотрел:

— Не хотел? Святое господня. Мне бы не хотелось увидеть, что произойдет, если бы ты хотел. Это было чертовски грубо. Ты намного сильнее, чем кажешься, — он встал с пола и прислонился к стене. — Срань господня, — рассмеялся он про себя. — Это то, что ты говоришь, когда срё…

Он снова получил подушкой по лицу.

Не желая отставать, он повалил Иисуса на пол, оказавшись в довольно компрометирующей позе. Иисус приземлился на спину, Джимми — сверху на него, руками упираясь в пол по обе стороны головы Иисуса. Что-то промелькнуло на лице Иисуса — что-то сложное, мимолетное, — и он поднял голову в попытке поцеловать Джимми.

— Вау, — сказал Джимми, отпрянув назад, когда губы Иисуса коснулись его собственных. — Эй, нет. Погоди-ка.

Иисус пристально на него уставился:

— Что? Что не так?

— Всё так, — мягко поправил Джимми. Он отодвинулся от Иисуса и лёг на спину рядом с ним. — Слушай, ты классный парень. Даже если бы ты не был Иисусом Христом, я всё равно считаю тебя крутым.

— Но… — с горечью произнёс Иисус.

— Но тебе шестнадцать, а мне двадцать три. И это определённо не круто. Ты ещё ребенок, чувак. Я не связываюсь с малолетками.

— На самом деле мне не шестнадцать.

— Верно, — медленно произнёс Джимми. — В теории, но на практике? Тебе шестнадцать. Но даже если бы не было, я всё равно не поцеловал бы тебя. Я с Сатаной. И я его не обманываю. Мы моногамны.

Иисус презрительно рассмеялся:

— Ты считаешь, что Сатана моногамен.

— Э-э, да? Потому что я его знаю. И полностью ему доверяю. Он мне не изменит, и я никогда не изменю ему. Он… — Джимми на мгновение задумался. — Он такой… постоянный, и такого у меня никогда не было. — Он пожал плечами. — И кроме того, он знает, что если бы даже подумал о ком-то другом, то я бы выпустил ему кишки. Мы так сильно любим друг друга. Это, вероятно, нездоровые отношения, но нас устраивает.

Иисус тяжело вздохнул:

— Прекрасно. Неважно. — Он стиснул зубы, скрестил руки на груди и смотрел на всё, кроме Джимми.

— Эй, — сказал Джимми, протягивая руку и касаясь тыльной стороны ладони Иисуса. — Всё в порядке. Я на тебя не сержусь. Мы дурачились. Просто ты удивил меня, вот и всё. — Он убрал руку, когда Иисус напрягся, затем опустил взгляд на тело Иисуса и увидел довольно знакомую проблемку. Если бы тем утром кто-то сказал ему, что он возбудит Иисуса, он бы не поверил. — Так вот что происходит.

— Что? — спросил Иисус, опасно сверкнув глазами.

— Когда ты в последний раз трахался?

Иисус сердито покраснел:

— Ты не можешь просто так о таком спрашивать.

— Почему нет?

— Это личное.

— Но мы же друзья. А друзья не хранят друг от друга секретов. — Очередная наглая ложь. У Джимми были миллиарды секретов, но Иисусу не нужно этого знать.

— Мы не друзья, — возразил Иисус.

— Уже близко, — сказал Джимми. Он сел рядом с Иисусом, опершись на руки. — Ну же, расскажи. Когда ты в последний раз с кем-то спал? Может, поэтому ты… ну, понимаешь. Злой. Ты весь такой зажатый.

Иисус перекатился на бок подальше от Джимми и сказал что-то, чего Джимми не расслышал.

— Чего-чего?

Плечи Иисуса были подняты к ушам, бедра прижаты к животу.

— Я сказал, что никогда не занимался сексом. Вот. Теперь счастлив?

— Ого, — выдохнул Джимми. — Как, чёрт возьми, такое возможно? Чувак, ты существуешь уже тысячи лет!

Иисус посмотрел на Джимми через плечо и ухмыльнулся:

— Ты забыл, кто мой отец?

— Какое это имеет отношение к делу?

— Он буквально Бог.

— Ну и что? Когда я знал его как Терренса, Бог, казалось, был в восторге от идеи, что я и Сатана будем вместе. И не то чтобы он думал, что мы будем хранить целибат. Он видел, что мы не храним целибат. Вчера во время его звонка я давился членом Сатаны.

— Мерзость! — воскликнул Иисус. — Что с тобой не так?

Джимми пожал плечами:

— Полагаю, много чего. Почему ты думаешь, что у него были бы проблемы с тем, чтобы ты нашел кого-то, когда он так стремился помочь мне?

— В этом-то всё и дело, — отрезал Иисус. — Он заботится обо всех, кроме меня.

Джимми рассмеялся:

— Что? Нет, всё не так. Ты его ребёнок. Конечно он о тебе заботится. Он тебя любит.

— Бред сивой кобылы. С тех пор как он создал людей, он любит их больше, чем когда-либо любил меня. Он постоянно говорит о них, даже когда они его бесят.

— Я в это не верю. Разве весь смысл Бога не в том, что он полон любви со здоровой дозой мстительности?

— Так можно подумать, — пробормотал Иисус. — Но он заискивает перед всеми на Земле, всегда присматривает за ними, — он хмуро уставился в потолок. — Он не обращает на меня внимания.

— Ты пробовал поговорить с ним об этом? — Спросил Джимми. — Если у кого и есть прямая связь с Богом, так это у тебя.

Иисус закатил глаза:

— О, конечно. Да, мы всё время говорим о своих чувствах.

— Видишь? Тогда в чём проблема?

— Это был сарказм!

— Оу. Не знал, что ты можешь быть саркастичным. Эту информацию не включили в Библию. Не то чтобы я её читал, — быстро добавил он, — но я слышал, что ты немного стервозный. Кажется, это было в новостях или что-то в этом роде.

— Ты не понимаешь, — сказал Иисус, скрестив руки на груди. — Ты пытаешься быть единственным Сыном Божьим, которого он послал умирать из-за глупых людей. Он знал, что произойдет, и всё же отослал меня.

Джимми тихо присвистнул:

— Чувак, это отстой. Я не думал об этом в таком ключе. Но я всё понимаю. Мой отец однажды сказал, что я должен извиниться перед деревьями за то, что трачу их кислород для разговоров. Если подумать, это почти так же плохо, как быть распятым. По крайней мере, в тот момент мне так казалось.

Глаза Иисуса расширились:

— Твой отец и правда тебе такое сказал?

Джимми неловко пожал плечами:

— Наверное, да. Я не… Я был не таким, каким он хотел меня видеть, понимаешь? Он хотел, чтобы я возглавил мастерскую по ремонту пылесосов и мет-лабораторию, когда стану старше, но пылесосы — это скучно, а метамфетамин — плохо. Когда я сказал ему, что хочу заняться чем-то другим, он заявил, что сожалеет обо всём, связанным со мной, включая то, что он вовремя не вытащил из моей матери и не позволил мне стечь по её ногам.

— Срань господня, — выдохнул Иисус.

— Что есть, то есть, — тихо произнёс Джимми. — Но дело вот в чём. Это не я, а он виноват. Да, я оказался не таким, как он хотел, но он не имел права решать, кем я буду и что буду делать со своей жизнью. Я сам себе хозяин. Я вырос таким, какой я есть, не из-за него. Я вырос таким, какой я есть, вопреки него, — он похлопал Иисуса по колену. — Я не стану притворяться, что понимаю, какие у тебя отношения с Богом. Должно быть, жить в его тени полный отстой. Но разве ты не должен самому себе быть тем, кем ты хочешь быть?

— Это не так-то просто.

— А почему это не может быть просто? — спросил Джимми. — Бог — это… ну. Бог. Но ты же Иисус, мать вашу, Христос. Ты знаешь, как это круто? Типа, миллиарды людей знают, кто ты. Ты знаменит.

— Это не так уж круто, — пробормотал Иисус.

— Круто, — настаивал Джимми. — Они продают свечи с твоим лицом, а потом зачем-то ставят их на обочине. Вот откуда ты знаешь, что у тебя получилось. — Он покачал головой. — Слушай, чувак. Родители — отстой. Большую часть времени они не знают, что делают, и именно нам приходится страдать из-за этого. И в то же время они ожидают, что мы будем лучше, чем они, и всё это в рамках установленных ими границ. У некоторых это получается, и они молодцы, но остальные из-за этого облажались. Не ты один чувствуешь себя так. Родители — самое худшее, что может случиться с детьми.