Тейра Ри – Сказания Междукняжья. Прозрей (страница 8)
2. Однажды вступив в Братство, гонитель не может его покинуть и обязуется служить ему до самой своей кончины.
3. Гонитель не мнит себя ни добром, ни злом, но действует исключительно во благо верующих в Великую Безокую Праматерь.
4. Гонитель осознает ценность каждой жизни и пронзает клинком врагов Праматери лишь из необходимости, когда грешник сулит погибель и страдания верующим и иного способа усмирить того грешника уже не сыскать.
5. Гонитель не ведает сомнений в своем предназначении и беспрекословно подчиняется приказам Вящего Совета, не рассуждая о правильности его велений.
6. Гонитель может изучать магию и способы защиты от нее, но клянется никогда не применять оную, дабы не очернить душу свою светлую грехом непростительным.
7. Гонитель не может использовать знания и умения, полученные в Братстве, дабы свершать месть личную или вредить тем, кто в колдовстве неповинен.
8. Гонитель должен без колебаний отдать свою жизнь, как того требует долг его – защитника всех верующих в Великую Безокую Праматерь и чтящих Ее.
9. Гонитель видит душой и сердцем, ибо очи его застлать могут чары темные, но вера в сердце завсегда приведет гонителя к истине и от обмана убережет.
Глава 4. Раскаяние
На территории Сторожного монастыря расположилось множество строений. Внутри огромной каменной стены, окружающей оплот Братства гонителей, строгая структура прослеживалась во всем, начиная от внешнего вида зданий до дорожек, прямыми, четкими линиями пересекающих дворы, тренировочные площадки, сады и огороды Братства. Здесь не отвергали блага цивилизации, но старательно избегали роскоши и чрезмерных удобств. Хотя благодаря внушительному охранному оброку, который платили княжества Сторожному монастырю за защиту, это место могло бы позволить себе даже ручки дверные из золота отливать да драгоценные каменья к лошадиным сбруям прилаживать. Просто настоятель и надзиратели не видели в этом смысла.
К чему приучать спать на пуховых перинах тех, кто бо́льшую часть жизни проведет в седле с мечом наперевес, мотаясь по лесным чащобам, болотам и степям? Даже детям, выходцам из знатных семей гонителей, не дозволялось селиться в одиночных кельях или ночевать в отчем доме, пока они проходили обучение. С шести лет и до совершеннолетия эти мальчишки – малуши – жили без праздности, без отдыха, без права на собственные желания.
Вящему Совету не нужны были люди – ему нужны были цепные псы, готовые по мановению руки хозяина вгрызться в глотку даже брату родному. Подъем – еще до восхода солнца. Сон – лишь с дозволения надзирателей, а не когда глаза смыкаются. Любое промедление – это неповиновение. Еду нужно заслужить часами изнурительных физических тренировок под открытым небом, и неважно, удушающая ли жара за окном, проливной дождь или трескучий мороз.
Малуши не просто молились на утренних и вечерних стояниях в храме – они вымаливали себе шанс выжить. Их учили, что каждый вдох – это милость Праматери, каждая ошибка – это пятно на Ее Божественном лике, которое они могут смыть, лишь покорно приняв наказание.
Сомнения, жалобы, слезы – все это ложилось на плечи мальчишек тяжелыми ударами плетей надзирателей и неделями в холодных подземельях на хлебе и воде, где оставалось только взывать к Праматери и клясться Ей в том, что подобное никогда не повторится.
Колени в корках запекшейся крови от бесконечных молитв, исчерченные шрамами спины, ладони, стертые в кровь о рукояти мечей и древки копий, ступни, покрытые мозолями от часовых забегов по холмам в полном снаряжении, десятки переломанных костей, вывихнутых суставов и разорванных связок…
И вот кодекс Братства заучен так, что слетает с губ даже во сне. Молитвы произносятся без запинки, а все сказанное настоятелем и надзирателями становится единственно возможной истиной. Вместо кровавых ран на руках – грубые мозоли, что более не болят. Уже нет нужды стирать колени, стоя перед статуей Праматери на сухом горохе часами напролет, потому что давно нет бестолковых мальчишек, есть гонители, которые не допускают ошибок. Да и бег теперь дается легко, даже если впереди еще километры пути, а двигаться надо по колено в снегу или навстречу ураганному ветру.
Жалость к себе – изъян, который вырван из сознания с корнем.
Отныне смысл жизни заключается в служении Вящему Совету. Выследить, схватить, убить. И так по кругу. Не задавая лишних вопросов, не ведая сомнений. Слепая преданность, основанная на непреложной для любого гонителя истине: гонитель принадлежит Братству, Братство повинуется Вящему Совету, Вящий Совет несет в мир волю Великой Безокой Праматери.
Берг был тем, кто усвоил все то, чему учили в Сторожном монастыре, куда лучше прочих гонителей. Даже среди своих его нет-нет да называли за глаза чокнутым фанатиком. И сегодня, когда этот фанатик вдруг дерзнул высказать несогласие с мнением Совета и настоятеля, фундамент, на котором зиждился непререкаемый авторитет оных, едва заметно пошатнулся. И лучше прочих это понимал сам Берг, отчего его теперь грызла совесть.
На территории Сторожного монастыря имелся свой храм Безокой. Он был куда меньше собора в сердце Надмирного града, но Берг все равно любил молиться именно здесь. Уже второй раз за день он пришел сюда. Незаметной тенью скользнул за спинами братьев, собравшихся на вечернее Прозре́нное стояние, и скрылся в одной из неприметных боковых дверей центрального зала. Стоило оказаться в тускло освещенном коридоре, как монотонное звучание голосов пригляда, служащего стояние, и его незри́мцев стихло.
Берг двинулся прямо, минуя множественные ответвления, пока не достиг второй нужной двери. За ней виднелись ступени, уходящие глубоко вниз. Часть лестницы терялась в кромешной темноте, и только в самом ее конце подрагивало тусклое, малюсенькое пятно света. Но факел Берг брать не стал: спустился и так. Глаза видели четко, хотя ночному серо-голубому зрению явно недоставало красок. Впрочем, в этом каменном мешке и при хорошем освещении пространство не взорвалось бы яркими цветами. Место, созданное для раскаяния и истязания плоти, внешне полностью соответствовало своему назначению.
Берг невесело усмехнулся. Пожалуй, он был единственным гонителем, которого никогда не отправляли сюда насильно. Каждый раз он спускался в подземелье добровольно, сам назначал себе наказания и приводил их в исполнение. Пришел засим и сегодня. Сколь бы абсурдным ни считал план Житницы чар, сколь бы поспешным и необдуманным ни казалось решение Вящего Совета довериться мнению хранителей Житницы, вести себя так в Доме прозрения Берг не имел права. Если он не дошел до чего-то своим скудным умом, то это лишь его проблема, но никак не повод прилюдно оскорблять неверием достопочтенный Совет.
В отличие от коридоров на верхних этажах храма, в проходах подземелья никогда не бывало тихо. Из-за множества закрытых дверей доносились самые разные звуки: стоны, всхлипы, молитвы, проклятия, лязг цепей, свист воздуха, рассекаемого плетьми, окрики надзирателей и просьбы о пощаде наказуемых. А еще здесь всегда пахло кровью и страхом. Да, у страха определенно имелся запах,
Берг столкнулся и обменялся сухими приветствиями с парочкой надзирателей, одарил сочувствующим взглядом плетущихся за ними малушей и скрылся в одной из комнатушек. Из мебели здесь имелись стул и стол, на котором лежали вещи, необходимые для покаяния. На дальней стене была высечена фигура Праматери в полный рост. В углах, слева и справа от нее, стояло по свече. Берг зажег их с помощью кресала и трута. Свечи озарили мягким светом тело Богини, но, как и полагалось, не отогнали теней от Ее лица.
Гонитель подошел к столу. Разулся и разделся до исподнего. Положил одежду аккуратной стопкой на стул. Взял со стола мешочек с сухим горохом, черную ленту из плотной ткани и плетку-треххвостку с металлическими наконечниками. Горох рассыпал перед ликом Праматери, встал на него коленями, положил плетку перед собой и завязал глаза.
– Владычица Великая Безокая, Мать всего сущего, пусть не зришь Ты, но помыслы мои и терзания душевные ведаешь духом своим всеобъемлющим. Грешен перед Тобой. Усомнился в пути Тобою мне начертанном, взволновали разум мой испытания, Тобою посланные, дерзнул я судить о правильности и неправильности деяний тех, кого милостью разуметь волю Твою Ты одарила. Слаб я, и очи мои слепы, коли не узрел я замысла великого в решениях Отца Зрящего и Старейшин мудрейших, чьими голосами Ты говоришь со мною. Прости меня недостойного, прими искреннее раскаяние мое, кровью своею я заплачу Тебе за сомнения свои, злобу свою и гордыню непомерную, что толкнула меня говорить с наместниками Твоими так, будто ровня я им. Не раскрою больше против Тебя и них рта своего презренного, не брошу взгляда дерзновенного. Очисти разум мой от помыслов поганых, волю мою укрепи, мудростью смирения снова одари. О сем молю Тебя, о том каюсь, к спасению и милосердию Твоему взываю.