Тейлор Дженкинс Рейд – Семь мужей Эвелин Хьюго (страница 12)
– Как, по-твоему, пока идет? – Эвелин поднимается и идет меня провожать. – Сможешь из этого сделать историю?
– Я могу сделать все.
– Вот молодчина, – смеется Эвелин.
– Как дела? – спрашивает мама, когда я отвечаю на звонок. Вопрос общий, но я понимаю – она хочет спросить:
– Нормально. – Я кладу сумку на диван и иду к холодильнику. Мама в самом начале предупреждала, что Дэвид, возможно, не самая лучшая для меня пара. Мы встречались с ним несколько месяцев, прежде чем я привела его домой на День благодарения.
Ей понравилось, что он вежливый, что помог накрыть на стол и убрать потом посуду. Но утром, прежде чем он проснулся в наш последний день в городе, она спросила, связывает ли нас с Дэвидом что-то значимое. И добавила, что не «видит этого».
Я заметила, что ей и не нужно ничего видеть и что я это
Но ее вопрос застрял у меня в голове. Иногда он звучал шепотом, иногда отдавался громким эхом.
Позвонив ей, чтобы сказать, что мы обручились – примерно через год после самого события, – я надеялась, что она поймет, какой он добрый, как беспроблемно он вошел в мою жизнь. С ним все было легко, все получалось без усилий, и в те дни это представлялось такой редкостью, такой ценностью. И все равно я беспокоилась, что она снова заговорит о своих опасениях, напомнит, что я ошиблась.
Она не заговорила, не напомнила. Наоборот – поддерживала и помогала.
Делала ли она это из уважения к моему решению, но без одобрения?
– Я тут подумала… – говорит мама, когда я открываю дверцу холодильника. – Нет, правильнее сказать, я разработала план.
Достаю бутылку пеллегрино, пластиковый контейнер с помидорами-черри и ванночку с сыром буррата.
– О нет… Что ты сделала?
Она смеется. У нее такой чудесный смех. Беззаботный, юный. У меня он другой, несообразный. То громкий, то хриплый. Иногда он звучит старчески. Дэвид говорил, что старческий и есть самый настоящий, потому что ни один здравомыслящий человек не пожелает себе такого смеха. Когда же я так смеялась в последний раз?
– Пока я ничего еще не сделала. Пока все в стадии замысла. Но я подумываю приехать к тебе.
Секунду-другую я молчу, взвешиваю за и против, с усилием пережевывая слишком большой кусок сыра. Против: она станет критиковать все, что ношу в ее присутствии. За: она приготовит макароны с сыром и кокосовый пирог. Против: каждые три секунды будет спрашивать, все ли у меня в порядке. За: по крайней мере, несколько дней я буду возвращаться не в пустой дом.
Проглатываю.
– О’кей. Отличная идея. Я смогу сводить тебя на шоу… может быть.
– Слава богу. Я уже заказала билет.
– Мама…
– Что? Если бы ты была против, я бы от него отказалась. Но ты же не против. Так что все замечательно. Буду недели через две. Тебя устроит?
Что это случится, я поняла уже тогда, когда мама отказалась от части часов в частной средней школе, где долгое время возглавляла отделение предметов естественно-научного цикла. Как только она сказала, что уходит, оставляя себе лишь два класса, я поняла, что освободившееся время ей нужно чем-то заполнить.
– Да, устроит. – Я режу помидорки и поливаю их оливковым маслом.
– Хотела убедиться, что ты не возражаешь. И не надо…
– Знаю, мам, – перебиваю я. – Понимаю. Спасибо, что приедешь. Будет здорово.
Здорово может и не быть. Но будет хорошо. Это как пойти на вечеринку после не самого лучшего дня. Знаешь, что не хочешь, и понимаешь, что не пойти нельзя. Пусть даже не повеселишься, но уйти из дома бывает полезно.
– Ты получила мою посылку? – спрашивает она.
– Какую посылку?
– С папиными фотографиями?
– Нет, не получила.
Мы обе молчим, потом мама раздраженно произносит:
– Господи, я все жду, когда ты что-то скажешь, но и у моего терпения есть границы. Как у тебя идет с Эвелин Хьюго? Я умираю от любопытства, а ты ничего не говоришь!
Я наливаю пеллегрино и говорю, что Эвелин и откровенна, и в то же время ее трудно понять. Потом сообщаю, что свою историю она решила отдать мне, а не
– Что-то я запуталась. Она хочет, чтобы ты написала ее биографию?
– Да. Это, конечно, интересно и заманчиво, но в этом есть что-то странное. Думаю, она с самого начала не собиралась иметь дела с журналом. Думаю, она… – Я сама не знаю, что именно пытаюсь сказать.
– Что?
– Мне кажется, – медленно говорю я, – она использовала
– А я и не удивляюсь, что ей нужна ты. Ты талантливая, умная…
Я закатываю глаза – мама такая предсказуемая, но мне все равно приятно.
– Не знаю, мам. Но тут есть что-то еще. Я уверена.
– Звучит как-то зловеще.
– Пожалуй.
– Мне уже начинать беспокоиться? То есть тебя это беспокоит?
– Я как-то об этом не задумывалась, но раз уж ты так ставишь вопрос, то нет. Я не столько обеспокоена, сколько заинтригована.
– Что ж, в таком случае обязательно поделись всем со своей матерью. Я рожала тебя двадцать два часа и заслужила это.
Я смеюсь, и получается немного по-стариковски.
– Ладно. Обещаю.
– О’кей, – говорит Эвелин. – Мы готовы?
Она на своем месте, я – на своем, за столом. Грейс принесла поднос с черничными маффинами, две белые чашки, кофейник и сливочник из нержавейки. Я встаю, наливаю себе кофе, добавляю сливки и возвращаюсь к столу.
– Да, готовы. Поехали. Что было дальше?
Проклятый Дон Адлер
«Маленькие женщины» стали для меня той самой морковкой, которую вешают перед носом осла. Едва я стала «Эвелин Хьюго, Юной Блондинкой», как «Сансет» представил список из самых разных фильмов, в которых они планировали мое участие. В основном это были тупые сентиментальные комедии.
Я согласилась по двум причинам. Во-первых, ничего другого мне не оставалось, потому что все карты были у них. А во-вторых, потому что моя звезда восходила быстро.
Первым таким фильмом, в котором я получила звездную роль, стал «Отец и дочь». Его сняли в 1956-м. Роль моего овдовевшего отца исполнил Эд Бейкер. По сюжету мы с ним одновременно влюблялись в разных людей. Он – в свою секретаршу, я – в его ученика.
Тогда же Гарри принялся активно подталкивать меня к партнерству с Бриком Томасом.
Звездой и кумиром молодежи он стал еще в юном возрасте и тогда же вообразил себя новоявленным мессией. Даже стоя рядом с Бриком, я ощущала исходящие от него волны самолюбования.
Встретились мы одним пятничным вечером в компании Гарри и Гвендолин Питерс неподалеку от ресторана «У Чейзена». Гвен подобрала для меня платье, чулки и туфельки на высоком каблуке и сделала модную прическу. Брик явился в брюках-дангари и футболке, и Гвен нашла для него симпатичный костюм. К месту встречи все поехали на новеньком малиновом «Кадиллаке» Гарри.
Едва мы с Бриком вышли из машины, как нас сразу принялись фотографировать. Предназначенная нам круглая кабинка оказалась тесной, и мы едва поместились в ней вдвоем. Я заказала «ширли темпл».
– Тебе сколько лет, дорогуша? – спросил Брик.
– Восемнадцать, – ответила я.
– Держу пари, у тебя на стене моя фотография, а?
Мне с трудом удалось удержаться и не выплеснуть ему в физиономию содержимое бокала. Вместо этого я вежливо улыбнулась и сказала:
– А как ты узнал?
Пока мы сидели, нас не оставляли в покое фотографы. Приходилось притворяться, будто мы их не замечаем, шутим, смеемся и держимся за руки.