Тея Либелле – Интеграция (страница 2)

– Я видела такого бомжа в старом городе, – вытягивая вперед указательный палец для покрытия его красным лаком, сказала фрау Оберлайдер. – Не берусь утверждать, что именно этого, но похожего. В Рождество здесь просыпается всякая нечисть! Что там далеко ходить, все наркоманы и пропойцы тоже хотят праздновать, вот и расставляют свои коробочки для мелочи, чтобы набрать себе кругленькую сумму. В центре от турецких попрошаек прохода нет.

– Ну, во-первых, сейчас не Рождество. А во-вторых, не путайте, фрау Оберлайдер, арабов и турков. Боюсь, турки обидятся. Они же полвека уже в Германии интегрируются. Они работают, учатся, хорошо знают язык… Они родились здесь… многие считают себя более немцами, чем турками.

– Ой, я вас умоляю, – фыркнула, закинув ногу за ногу, женщина почти двухметрового роста. – Меньше всего я думаю об этом. Скажите, Маргарита, месяц продержится этот классический маникюр?

– Все будет зависеть от того, как вы, фрау Оберлайдер, будете за ним ухаживать, – ответила я, отодвигая стул за давней знакомой. – Приходите к шести вечера. Будем пить глювайн, танцевать сальсу и петь караоке.

Больше клиентов у меня не было. Я быстро стала сдвигать маникюрные столы в угол, где уже покоилась кушетка для педикюра, тазы и стульчики с всевозможными лотками, чемоданчиками с инструментами и всякой всякостью. Затем, с ловкостью бармена на кермесе, из безликих коробок, взятых в аренду на вечер, я собрала четыре легких конструкции барных столиков, за которыми, как предполагалось, гости стоя будут пить горячее вино. Рядом со мной, словно ласточки, мелькали мастер по перманенту, косметолог, массажистка. Все что-то раздвигали, расставляли и украшали. Уже приехал диджей с певичкой. Звучала музыка, и настроение у всех было праздничное.

Пришло время ставить две огромные кастрюли для производства европейского угощения в зимние вечера: глювайна с корицей. Огромным половником разливался по стаканам вызывающий легкий кашель вязкий напиток, далеко распространяющий в воздухе восточный аромат. Поскольку на вечеринку были приглашены многие, живущие по соседству, а они могли прийти с детьми, то для них в другой кастрюле варилось вкусное какао и тоже разливалось большим половником по глиняным чашкам. Дети играли в отдельной комнате, они смеялись над чем-то, наперебой рассказывали что-то, мешая немецкие слова с русскими и турецкими. Им было совсем не важно, кто они по национальности. Им было важно, во что они играли.

За время вечеринки я выходила на улицу четыре раза: в машину отнести сумки, встретить массажистку и помочь ей принести сумки, два раза подышать свежим воздухом, и каждый раз я проходила мимо бомжа, сидящего на тротуаре, не понимая, почему он молча, уставившись в пол, сидит, и с ним никто ни о чем не говорит. Я решила угостить его.

– Я принесла вам глювайн, – протягивая неуверенной рукой стакан, я чуть наклонилась перед опущенной головой в вязаной шапке.

– Меняю на какао, – ответила голова, не поднимаясь.

– Вы можете оставить себе и то, и то.

– Не могу.

– Почему? – вернувшись, спросила я. Рука в митенке коричневого цвета обхватила теплую чашку с какао и грела закоченевшие пальцы. Ногти были коротко острижены, и на руках не было цыпок. Впрочем, может, это я сама себе придумала. Может, они прятались под митенками, которые, кстати, были потрепанными, обмахрившимися, с логотипом Joop и скорее напоминали кожу жабы.

Бомж потерял ко мне всякий интерес и кайфовал от какао.

«Ну и вали ты… кто б ты ни был, – подумала я, взбесившись. – Вот дура! Немке бы в голову не пришло подходить к бомжу. Вот это русское сердобольство! Да что б тебя!»

– Марго, – услышала я за спиной. Это был муж нашей массажистки Роман. – Ты бегаешь раздетой на улицу. Простудишься.

– Нет. Я быстро, – действительно передернув плечами от холода, ответила я.

– Я говорил с ним. Он не из нашего района. Приблудный.

Я повернулась к бомжу. Тот сидел потупив голову и отрешено смотрел, как фонарь отсвечивает в ближайшей луже. По брусчатке тарабанил дождь.

– Ты вынеси ему еще печенье, – попросила я Романа, все же проклиная себя за жалость.

Не так давно у нас стала работать мастер по шугарингу Анна. Высокая, с мускулистыми руками украинка имела тонкую фигуру и очень большой бюст. Ей словно тяжело было носить свое «богатство», и она изрядно сутулилась. Анна была замужем за русским немцем и пять лет уже жила в маленьком городке в Северной Вестфалии. Она позвала меня на кухню и прикрыла дверь.

– Я сегодня была в администрации. Там ужас что творится, – теребила она подол длинными пальцами крупной руки. – Полно украинцев… это беженцы. Для них организовано теплое питание на площади и бесплатные тесты на ковид.

– И что? – я пыталась понять, о чем это она.

– Из всех обрывков разговоров видно, что началась война.

– Не драматизируй, пожалуйста.

«Еще бы паники нам не хватало», – в голове мелькнула мысль.

– Все, кто там был, на площади, – растеряно ответила Анна, – ликовали, обнимались, снимали селфи и называли друг друга победителями.

– Давай оставим это, – предложила я. – Давай пойдем к гостям. Потом поговорим.

Ближайшие полчаса я только и думала о том, что произошло. Жуть как хотелось почитать новости. Но вокруг было много клиентов, которые хотели получить подарки или купить что-либо из декоративной косметики, которая была только один вечер в акции.

– Марго, у меня проблема, – открывая сумочку, сказала мне клиентка. – Я забыла дома кошелек. Можно я схожу в кассу-автомат, сниму деньги с карты? Это всего лишь квартал отсюда.

– Да, без проблем, – слетело с моих губ, прежде чем я успела подумать. Девушка с большим подарочным пакетом спешила к выходу, а рядом через витринное стекло на меня пристально смотрел бомж. От ледяного взгляда стало холодно.

– Продала? – спросила Санти. – Я видела, она несла пакет.

– Продала большой набор, maxi. Тот, который 260 евро.

– Деньги не забудь в кассу положить, людей видишь сколько. От греха подальше.

– Деньги? Она сказала, что принесет сейчас. Пошла снимать с конто.

Санти посмотрела мне в глаза.

– Ты не взяла с нее деньги, а пакет отдала?

Комок тошноты подступил мне к горлу. Я почувствовала, как немеют у меня кончики пальцев. Я смотрела, как стрелки часов кружатся вокруг циферблата, и думала, как же просто меня обвести вокруг пальца. Мне было жалко себя. И Санти. Столько было потрачено на привлечение клиентов, столько сил – и все впустую. Слезы потекли у меня по лицу, как только я вышла на улицу. Я села в машину и расплакалась обо всем. И о том, что я не могу быть практичной, не могу не обижаться, не могу видеть беду за версту… И тут я увидела его. С банкой пива. Словно пьяный Хемингуэй. Он пинал ее то левой ногой, то правой. Это был футбол. Когда нога подкидывала банку в вышину, почти вырисовывался продольный полушпагат. Это была не уличная игра. Это была разминка профессионала. Я присмотрелась. Это был он, бомж.

Глава 3

Будильник. 7:30. Так хочется спать. Голова трещит после вчерашней вечеринки. Поздно разошлись. Не надо было поддаваться на уговоры Санти выпить виски. Все же какая удача, что у меня в квартире теплые полы. Спать одной в постели до тридцати пяти – целое испытание.

Галина Шток, моя клиентка, была в салоне в 8:15. Сейчас объясню, что ей приспичило так рано в субботу.

– Ты не представляешь, – Галина выглядела сурово, – из-за этих санкций русским мужикам, которые здесь застряли с грузами, заблокировали все карты. Водилы на стоянках без еды, без денег на бензин ждут, когда можно будет выехать.

– Непонятно, – отвлеклась я от своих мыслей.

– При чем здесь простые люди? Да еще участились грабежи русских фур.

– Откуда ты все это знаешь?

– Муж у меня шофер. Говорит, на стоянках мужики стараются группироваться и несут дежурство по ночам. Сказал мне плов приготовить в выходной. Поэтому попросилась так рано к тебе на ногти. Потом сразу поедем в Оснабрюк объезжать стоянки.

– Молодцы вы, что не бросаете в беде.

– Да уж. Люди совсем оборзели. Это же они устраивают на русские фуры облавы, грабят и избивают, колеса прокалывают.

– Я не думаю, что это беженцы, – покачала я головой. Пот заливал лицо под маской. – Простым людям это не нужно. Они сами тут мытарствуют.

– Не знаю. Хочется верить, что это так. Но знаешь, попомни мои слова, люди озлобились. Русские им здесь помогают, переводят, предоставляют свои дома, делятся всем – и одеждой, и едой, а они волком смотрят. Говорят, на русском не разговаривайте с нами. Это язык агрессора. На мове говорите. А кто здесь эту мову знает? Никто. Значит, придется на русском.

После Галины у меня было «окно» в полтора часа. Я накинула пальто и отправилась в ближайший магазин купить колготки. Было тепло, и свежий воздух манил весной. Не понимаю, почему у немцев многие заболевают депрессией? Зимой зеленая травка, зяблики ходят, магнолии напухшими почками завлекают. Так и хочется потрогать или, еще лучше, сорвать почку, принести домой и положить возле будильника. Пусть Вертихвостка ее охраняет. Вертихвостка – это моя белая крыса. Такая умная, я вам скажу. Я с ней живу уже три года. Купила себе, когда училась на языковых курсах. Тогда она спасла меня от тоски, от одиночества. Мы с ней карточки неправильных немецких глаголов учили. Я бы без Вертихвостки не справилась. Когда я прихожу домой, крысеныш теребит дверцу и просится наружу. Быстро забирается мне на плечо и щекотно теребит мне мочку уха. Просит то, что я ей принесла. Прячет – и не найдешь. Поэтому почка представляет для моей подопечной сильный интерес. Но вид у крысы, конечно, не для слабонервных. Толстое тело под белой жесткой шерстью с длинным розовым хвостом и тонкие лапки с длинными когтями. Два белых зуба наружу! Брр! Некоторые не выдерживают и проницательного взгляда черных глаз. Но только не я.