Тея Лав – Опасная игра (страница 12)

– Не могу по-другому.

Маккензи целует меня, и я охотно отвечаю. На ней черный топ с длинными рукавами и широкие джинсы. Я обхватываю руками оголенную часть ее спины и чувствую под пальцами горячую кожу. Она невероятная.

Закончив поцелуй, Маккензи смотрит на меня снизу вверх горящими глазами. Веселая музыка сменяется на Bülow «Not A Love Song». В ней словно что-то изменилось. Она улыбается, что делает редко, но зеленые глаза выдают печаль.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Улыбка исчезает. Маккензи вздыхает и оглядывается на прокатывающихся мимо нас цепочку девчонок.

– Это не лучшее место для разговора.

– Хорошо, – соглашаюсь я и беру ее за руку. – Давай на некоторое время забудем обо всем.

Она охотно соглашается. Переплетя пальцы, мы катаемся еще какое-то время, периодически прерываясь на поцелуи. Когда вокруг нас становится слишком много людей, мы решаем выйти с паркета.

Рядом с фудкортом в красной палатке я покупаю Маккензи леденец-гачу. Сорвав обертку, она улыбается.

– Черный.

Я пожимаю плечами.

– Странно, сегодня ты веселее, чем обычно.

Она облизывает леденец, вызывая у меня тяжелый вздох. Заметив это, Маккензи закатывает глаза.

– Держи себя в руках.

Я прочищаю горло и стараюсь сделать так, как она сказала.

– Какой твой любимый цвет?

От удивления Маккензи таращится на меня, как на идиота.

– Ты серьезно?

– Конечно. Не знаю, почему мне не приходило в голову тебя об этом спросить.

– А это важно? – уточняет Маккензи.

Я киваю и двумя пальцами обеих рук поддергиваю на груди свою темно-фиолетовую толстовку.

– Моя сестра на этом помешана. Для нее цвета как настроение или период жизни.

Маккензи раздумывает, перекатывая между зубами черный леденец. Я стараюсь не думать пошло, но у меня плохо получается.

– Прозрачный, – внезапно говорит она.

– Твой любимый цвет прозрачный? – уточняю я.

Маккензи кивает.

– Ага.

Я начинаю смеяться, чем вызываю ее хмурый взгляд.

– Ну нет, лягушонок. Это читерство.

Она пихает меня в плечо.

– Не называй меня так.

Пятясь от маленьких ручек Маккензи, я едва не сбиваю палатку с леденцами.

– Черт, Ноэль, – бурчит Маккензи и извиняется перед продавцом.

Затем мы снова отстраняемся от этого мира, погрузившись друг в друга. Я отвожу ее в сторону от фудкорта. Маккензи прижимается к моей груди спиной, а я забираюсь на широкий подоконник недалеко от выхода. Блики диско-шаров достают и до этого уединенного места, поэтому, когда я поднимаю руку Маккензи, по ее пальцам прыгают маленькие разноцветные круги. Я не вижу ее лица, когда задаю вопрос:

– Что случилось?

Ее грудь вздымается под моими руками.

– Я была у отца.

Я молчу.

– В тюрьме, – добавляет она.

На некоторое время мы погружаемся в тишину, пока Маккензи не продолжает:

– Полиция давно подозревала его в незаконной деятельности, но никаких прямых улик не было. Когда я разбила очередную машину, отец не стал препятствовать изъятию моих прав. Я разозлилась. Один коп обещал мне, что сделает так, что эта ситуация просто замнется, и я снова получу свои права. Он спросил, что я могу дать взамен. – Она невесело усмехается. – Я подумала совсем другое, но он намекнул, что это касается бизнеса отца. Я просто… я… украла папку из сейфа. Я знала код и выкрала ее. Просто из злости. Понимаешь, что я совершила?

– Малышка…

– Нет, Ноэль. Я предала его, поступив как долбаная психопатка. Но я действительно думала, что мой отец все может, что он просто отделается штрафом или там вообще ничего не найдут. Я и представить не могла, что закрутится в итоге. Просто хотела, чтобы он так же, как и я, посидел в полицейском участке.

Она дрожит, и я теснее прижимаю ее хрупкое тело к себе, уткнувшись в ее волосы.

– Теперь папа в тюрьме, а мама ненавидит меня за это, – тихо заканчивает Маккензи.

У меня уходит несколько секунд на то, чтобы собраться с мыслями. Затем я разворачиваю Маккензи к себе. В ее глазах слезы. Я вытираю слезинку, которая медленно скатывается по щеке.

– Ты поступила глупо, но не заслуживаешь ненависти.

Она с трудом кивает.

– Он не злится на меня, потому что любит.

– Конечно, ведь он твой отец.

– А мама… – Маккензи запинается. – Не хочу говорить о ней.

Я тяжело вздыхаю. Судя по всему, что я услышал, у них тяжелые отношения, но я почти ничего не знаю, поэтому не могу судить. То, что случилось с отцом… Черт побери, мне сложно ее в этом обвинять. Мы все совершаем плохие поступки. В моей голове пока не укладывается все то, что я услышал, но ничего из этого не заставит меня отвернуться от этой девушки.

– Семья – это сложная штука, – говорю я, стирая пальцем очередную слезинку Маккензи. – Мои родители развелись, и это было паршиво.

Она смотрит на меня светящимися зелеными глазами.

– Спасибо, что ты здесь.

Вместо ответа я ее целую, но через пару секунд отстраняюсь.

– Надеюсь, после встречи с отцом ты отпустила чувство вины.

Маккензи кивает.

– Но не до конца.

– Дай себе время. Ты должна себя простить, ведь у тебя своя жизнь, а у твоих родителей своя. Что бы они ни делали со своей жизнью, это уже не должно тебя касаться.

Маккензи слабо улыбается и, протянув руку, ласково проводит ладонью по моей щеке.

– Какой мудрый хоккеист.

Я подмигиваю.

– Обращайся.

– Поэтому я уверена, что твои родители лучше моих.