Тессония Одетт – Соперничество сердец (страница 13)

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Подавив веселье, отхожу от кровати.

— Спи, мисс Данфорт.

Собираюсь повернуться, но чувствую, как кто-то хватает меня за штанину. Смотрю вниз: Эдвина вцепилась в ткань у моей икры.

— Можно я расскажу тебе секрет, Монти?

Я сжимаю челюсть:

— Оставь секреты на утро.

— Я соврала, — торопится она, — Джолин. У меня нет бурной сексуальной жизни. Ее вообще почти нет.

Я снова опускаюсь на корточки у ее кровати:

— Никого ты этим не обманула, поверь.

— Я не делаю того, о чем пишу. — Голос дрожит от эмоций. — Я только придумываю. Моя фантазия просто гениальна, когда дело доходит до похоти.

— Спорить не буду.

— А в жизни… я фальшивка. Просто все играю.

Ее слова отдаются в моей груди чем-то слишком узнаваемым. Я наклоняюсь ближе, понижаю голос и признаюсь в том, о чем знают немногие:

— Я тоже фальшивка, Эдвина.

С закрытыми глазами она тянется и неуклюже хлопает меня по плечу. Потом пальцы вдруг крепко сжимаются, цепляясь за воротник.

— О нет, — в ее голосе звучит ужас, и я застываю.

— Что?

Она тянет меня за ворот, поднимается с постели и резко бросается ко мне. Я подставляю руки, не понимая, что происходит и чего она хочет…

И тут она извергает на мою рубашку целое ведро голубой жидкости.

ГЛАВА 8

ЭДВИНА

Первое, что я ощущаю, когда ко мне подкрадывается сознание, — это боль. Болит голова, болит живот, болит горло. Потом тошнота скручивает желудок, и все вокруг начинает вращаться. Но… что за комната? Где я вообще?

Я с усилием приоткрываю глаза, сначала видя только мутную пелену. Потом над головой проступает потолок — темный, с узкой полоской света, пересекающей его. Я перевожу взгляд на окно: за стеклом еле заметное зарево рассвета. По силуэту здания за окном я узнаю место. Должно быть, это моя спальня.

В горле — пожар. Никогда еще не чувствовала себя такой пересохшей. По сантиметру поднимаюсь, но зрение тут же закручивается волчком. Я морщусь от боли, взрывающейся в виске, и наугад тянусь к тумбочке. Пальцы натыкаются на край стакана. Я хватаю его и подношу ко рту. Освежающая жидкость обжигающе хороша… и слишком быстро заканчивается.

Я мечусь взглядом по комнате в поисках кувшина, но не могу вспомнить, где он стоит. Я же почти не была в спальне до ужина, так что с обстановкой не особо знакома. Взгляд цепляется за оранжевое свечение от печки в углу. Так вот почему здесь невыносимо жарко.

Я тянусь, чтобы снять хотя бы один слой одежды… и пальцы касаются кожи. Я в панике откидываю одеяло и обнаруживаю, что грудь у меня совершенно голая. Хмурюсь. Я обычно не сплю без белья. Предпочитаю, чтобы хоть что-то меня прикрывало. Если, конечно, не задыхаюсь в раскаленной комнате. Я снова смотрю на печку, пытаясь хоть как-то связать происходящее в логическую цепочку.

И вот тогда замечаю кресло у печки. И мужскую фигуру в нем.

Я срываюсь на визг, прячась под одеялом. Он срывается в сиплый хрип, но его хватает, чтобы разбудить мужчину. Он вскакивает с кресла и резко поворачивается ко мне. В тусклом свете и с еще плывущим зрением я различаю заостренные уши, растрепанные волосы и обнаженную, мускулистую грудь.

И тут моя собственная нагота приобретает совсем другой смысл.

— НЕТ! — воплю я.

— Вини, — шипит он, — Тише. Ты разбудишь весь постоялый двор.

О Боже. Этот голос. Я ЗНАЮ этот голос. А теперь, когда глаза привыкли к свету, я вижу и лицо. Даже без очков я узнаю эти глаза. Эти губы.

— НЕТ! — повторяю еще громче, подтягивая одеяло к подбородку. — Нет-нет-нет! Только не говори мне...

Он смотрит на меня с явным презрением:

— Воображение разыгралось?

В голову врываются воспоминания: как я стояла на стуле и читала нелепую поэзию, как мы с Уильямом перекидывались колкостями. Мое безумное, смелое самодовольство.

«Облачный Пик», предатель! Никакой ты не источник гениальности — наоборот. И теперь…

— Пари, — шепчу я.

— А вот и момент унижения, — довольно тянет он.

— Что ты со мной сделал, Уильям? Это... это же не так должно было…

— Я не сделал ничего из того, что ты себе нафантазировала, Эд.

— А почему ты тогда без рубашки?

— Тебя стошнило на меня.

— А почему я без рубашки?

— А ты как думаешь?! Себя ты тоже испачкала. — Он мотает головой, резко идет к веревке, натянутой между печкой и шкафом. Там сушатся две вещи. Он срывает одну — побольше — и возвращается ко мне. — Я едва ли тебя касался. Максимум, ослабил корсет, чтобы ты могла сама его снять. А потом еще полчаса отстирывал твою блузку от рвоты. Я спал в кресле, чтобы убедиться, что ты снова не вывернешься и не захлебнешься.

Я моргаю. Он все это сделал? Для меня? Удивление тут же смазывается подозрением. А чего он вообще делал в моей комнате?

Он уже направляется к двери, раздражение слышно в каждом его шаге.

— Пожалуйста.

— Стой!

Он замирает с рукой на ручке.

Я сглатываю пересохшим горлом:

— То есть… мы правда ничего не…

Он закатывает глаза и тяжело вздыхает, медленно разворачивается. Его взгляд сужен, губы скривлены в насмешке. Он идет ко мне как хищник к загнанной добыче.

У меня все внутри путается. И, к ужасу, дрожит от предвкушения.

Он останавливается у самой кровати, ставит руку на матрас и наклоняется ко мне. Я вижу каждую линию на его груди, выемки ключиц, вытянутую шею. Его глаза вгрызаются в мои, и я отодвигаюсь, крепче прижимая одеяло к телу. Сердце бьется с новой силой от ожидания, что он может сделать.

— О, Вини, — говорит он тихо, хрипло, почти ласково, — если бы мы и правда были вместе прошлой ночью так, как ты себе сейчас представляешь… Мы бы сняли не только верх. Я бы лежал в кровати рядом с тобой, а не в кресле. Тебе не пришлось бы спрашивать, что произошло, — каждый дюйм твоего тела помнил бы. Ты бы до сих пор дрожала от того удовольствия, что я тебе подарил. Сколько бы ты ни получила, тебе бы все равно было мало.

Из приоткрытых губ срывается выдох. Меня слегка качает, и пальцы ослабевают на одеяле.

Он наклоняется еще ближе, ставит колено на кровать. Его свободная рука медленно тянется ко мне и касается края моего одеяла. Того, которое я уже почти отпустила.

— Но я не сплю с пьяными идиотками. В отличие от некоторых. — Он снова хмурится. Дергает мое «одеяло», и оно легко выскальзывает из моих рук. — Это мое.

Только сейчас до меня доходит: моя грудь по-прежнему прикрыта простыней. А то, что я так крепко прижимала к себе, был его жилет.

Щеки вспыхивают жаром. Почему, в конце концов, я вообще прижималась к его жилету?

Он не оглядывается, выходя из комнаты с рубашкой и жилетом в руках, а вот я смотрю ему вслед — особенно на спину, широкую и обнаженную — до тех пор, пока дверь с шумом не захлопывается.

Я остаюсь в полном оцепенении, все еще ошеломленная тем, что чуть не произошло, когда он оказался у меня в постели. Потом падаю обратно на подушки, и волна стыда накрывает меня в десять раз сильнее, когда в памяти всплывают новые воспоминания о прошедшей ночи. Уткнувшись лицом в подушку, я жалобно стону, молясь, чтобы существовала хоть какая-нибудь фейри-магия, способная откатить все назад и стереть последние несколько часов моей жизни.

Позже в тот же день мы садимся на поезд до следующего города. К счастью, тошнота отступила, и мне удалось поспать до половины двенадцатого. Что на полчаса позже, чем мы планировали выйти. Зато почти весь день я успешно избегала Уильяма. Даже сейчас, устроившись в своем купе, я получаю дополнительную передышку — Уильям и Монти сидят в следующем отсеке. Здесь только я и Дафна, и места достаточно, чтобы развалиться на бархатных сиденьях. Каждая скамья достаточно длинная, чтобы вместить четырех человек, и обтянута индигово-серебряной парчой, такой роскошной, что я почти могу поверить, что нахожусь в салоне богатой вдовы. Стены отделаны благородным дубом, а окна украшены шелковыми шторами в тон обивке, отдернутыми, чтобы можно было видеть платформу. Судя по тому, как утих шум на станции, поезд вот-вот отправится.

Я уже собираюсь плюнуть на приличия и развалиться на весь диван, как дверь купе отъезжает в сторону. Я напрягаюсь, уверенная, что Уильям решил нас побеспокоить…