Тессония Одетт – Поцелуй щёлки (страница 52)
Упоминание о его детстве пробуждает во мне любопытство.
– В каком королевстве ты жил, когда был ребенком?
– В Ветренном, – отвечает Дориан мягко. Выражение его лица меняется, напоминая мне о том, что он сказал о своей матери. Дориан быстро справляется с эмоциями и заставляет себя улыбнуться. – А как насчет тебя? Как выглядит твое королевство? Дворец твоего отца находится под водой?
– Нет, дворец Бершарбор находится на краю Осеннего королевства. Когда-то им правил король Осени Аспен, а до этого его отец, король Херн. После последней войны король Аспен вместе со своей супругой, королевой Эвелин, переехал во дворец Мейплхарт. Теперь Бершарбор является резиденцией благого двора Морского королевства. Сам дворец стоит на утесе и выходит окнами на океан. Поскольку мой отец – благой монарх, дворец, расположенный на земле, пришелся весьма кстати. Так ему легче общаться с представителями людей и другими благими фейри. Однако я проводила в Бершарборе не так уж много времени. Я предпочитала оставаться у подножия утеса, в своей личной лагуне.
– И ты выросла со сводным братом… – Дориан прищуривается, как будто пытается вспомнить имя моего компаньона.
– Подаксисом, – заканчиваю я за него. – Он грибной эльф. И да, мы почти все время вместе.
– Я помню, как ты сказала, что у тебя много и других братьев. Ты скучаешь по ним?
От этого вопроса у меня замирает сердце.
– Да. А ты скучаешь по сестрам?
Дориан снова мрачнеет.
– Очень сильно.
Мое сердце ноет от боли, которую он так старается скрыть.
– Какие они, твои сестры?
Пока мы продолжаем идти, Дориан опускает взгляд на тротуар перед собой. Некоторое время я не уверена, ответит ли он.
– Хотел бы я рассказать тебе, но вряд ли смогу сделать это должным образом. Десять лет, пока учился в школе, я видел только их портреты и общался с ними по переписке.
– Там, вот где ты был до кораблекрушения? В школе? – спрашиваю я, пытаясь притвориться, что не знаю ответа. Нимуэ упомянула, что после казни отца Дориана отправили учиться в Бреттон.
Он кивает.
– Тебе там нравилось?
– Наверное, даже слишком.
– Что ты имеешь в виду?
– Это… сложно объяснить. – Дориан поджимает губы, и, кажется, больше ничего не собирается добавлять, но в следующее мгновение продолжает: – Последние несколько лет я свято верил, что стану знаменитым боксером, как Эммет или Гастингс, вместо того, чтобы построить более респектабельную карьеру. Поэтому я начал уделять меньше внимания учебе и больше тренировкам и участию в любительских матчах неподалеку от кампуса.
Я смотрю на него широко раскрытыми глазами.
– Ты действительно дрался с другими мужчинами? В таких же матчах, как тот, что мы только что посмотрели?
– Не в таких волнительных, как этот, но да.
– И выигрывал?
– Иногда. В других же случаях меня избивали до полусмерти. – Легкая улыбка порхает по губам Дориана, как будто мысль о побоях забавляет его. Это выражение оказывается мимолетным, и через секунду его лицо снова вытягивается. – Я мог бы закончить школу еще два года назад, но вместо этого… вместо этого я потратил на образование больше времени, чем было необходимо. Относись я к учебе более серьезно, мог бы вернуться домой раньше.
Ему не нужно заканчивать, чтобы я поняла, что он пытается сказать.
– Мне так жаль, Дориан. – Мое плечо касается его плеча. Я не уверена, шагнула ли ближе к нему первой или это сделал он. Пока мы продолжаем идти, ни один из нас не предпринимает попытки отодвинуться.
Дориан глубоко вздыхает.
– Я даже не догадывался, что она больна. Уже после того, как все случилось, я узнал об этом из писем сестер. Они сказали, что мама не хотела меня беспокоить, не хотела, чтобы я чувствовал себя обязанным возвращаться домой. Меня отправили учиться за границу… по определенным причинам.
Кажется, я знаю, что он имеет в виду, но все же спрашиваю:
– По каким причинам?
– Мой отец умер, когда мне было десять.
– О, прими мои искренние соболезнования.
В моем тоне гораздо меньше сожаления, чем я выразила по поводу судьбы его матери. Потому что я не сожалею. Это служит напоминанием о том, почему я здесь, почему
Мы делаем еще несколько медленных шагов, и я позволяю пространству между нами увеличиться, больше не рискуя задеть его плечо своим.
Но следующие слова Дориана едва не вынуждают меня остановиться.
– Я не уверен, что об этом стоит сожалеть, – холодно произносит он.
Я бросаю на него пристальный взгляд.
– Почему ты так говоришь?
– Мой отец не был хорошим человеком. По крайней мере, он не был тем героем, каким когда-то казался мне. После его смерти я узнал то, что разбило мне сердце. Хотя даже тогда я все равно считал его хорошим отцом. Потом, после смерти матери, выяснилось, что он вычеркнул ее и моих сестер из завещания. Только тогда я увидел, кем он был на самом деле.
– Твой отец вычеркнул жену и дочерей из завещания?
– Три года, вплоть до его смерти, они жили отдельно. Моя мать бросила его. На то у нее имелись веские причины. Хотя, чтобы их понять, мне потребовалось время. И все же, вычеркнуть ее из завещания – одно дело, но мои сестры… – Дориан стискивает зубы и качает головой. – Он оставил мне значительное состояние и траст на получение образования. Однако им он не оставил ничего. Ничего. При жизни он выплачивал им еженедельное пособие, но после его смерти они оказались брошенными на произвол судьбы. Мама видела, как трудно мне приходилось дома. Из-за смерти отца я получил тяжелую травму. К тому же сверстники издевались надо мной только за то, что я его сын. Вот почему она отправила меня учиться в Бреттон. Я уехал прежде, чем они погрязли в нищете. В то время как я, благодаря трастовому фонду, купался в роскоши в элитной школе-интернате, моя мать работала до изнеможения, чтобы заботиться о моих сестрах. А когда она умерла, я был занят тем, что тратил упомянутый фонд на выпивку и бои. Вместо того чтобы вернуться домой, я последовал за глупой мечтой стать знаменитым боксером. Мечтой, которую начал презирать после того, как понял, как все могло сложиться, закончи я школу вовремя.
Я не нахожу слов, пока пытаюсь осознать все, что он сказал. Что его мать оставила его отца. Что он покинул остров из-за издевательств и насмешек. Что он ощущает вину из-за привилегии, которыми был наделен, в то время как у его матери и сестер ничего не было. У меня ком встает в горле, когда я смотрю на боль, отражающуюся в его чертах.
Дориан продолжает:
– Мама никогда не просила меня вернуться домой, не говорила, что больна. Сестры написали мне, что мама считала, будто мне лучше остаться в Бреттоне и никогда не возвращаться в Фейривэй. Все потому, что она помнила, какой тяжелой была моя жизнь до отъезда в школу. Они утверждали, будто она не говорила мне, что смертельно больна из-за большой любви ко мне. Но я не могу отделаться от мысли, что за этим кроется что-то еще.
– Что же?
– Она боялась меня. Потому что думала, что я буду таким же, как мой отец. – Дориан смеется, мрачно, без всякого веселья. – Она оказалась права. Будь она жива, точно возненавидела бы меня.
Я открываю рот, но не знаю, что сказать. Я хочу спросить, почему он думает, что его мать оказалась права. Он решил, что стал таким же, как его отец из-за чувства вины? Или он умело скрывает ту тьму, что, по мнению Совета Альфы, таится в нем?
Отчаянное желание узнать ответ ползет вверх по моей груди, туго сдавливая легкие. Это не должно для меня что-то значить. Я не должна хотеть услышать его ответ.
Все предельно ясно – если Дориан выживет, умру я.
Но сказанное сегодня вечером исказило мое представление о нем. Или, возможно, это представление было искажено раньше, а теперь начинает выпрямляться и проясняться. Как бы то ни было, услышанное вызывает головокружение, увлекая меня, как бурный поток. Осознание того, что, возможно, я не смогу сделать то, что мне было велено, не захочу спасать собственную жизнь…
Это осознание слишком мучительно, чтобы его выносить.
Глава XXXII
Добравшись до церкви, мы направляемся к первой, ведущей в переулок двери, и тихо входим. На мгновение мы останавливаемся, чтобы убедиться, что вокруг никого нет. Когда не раздается звука шагов или любого другого шума, мы проходим через соседнюю дверь, ведущую во внутренний двор. Мое внимание настолько сосредоточено на противоположной стороне – на том, чтобы вернуться в свою комнату и разобраться в запутанных мыслях, – что я подпрыгиваю, когда Дориан обхватывает пальцами мое запястье. Я останавливаюсь и смотрю на него.
– Мне в эту сторону, – говорит он, указывая большим пальцем на дверь, через которую я помогла ему пройти прошлой ночью.
– Хорошо, – говорю я с вежливой улыбкой. – Тогда спокойной ночи. – Я делаю шаг, но он не отпускает меня.
– Подожди. – Это слово выходит едва громче шепота. Дориан делает маленький шаг навстречу. Его рука соскальзывает с моего запястья, но вместо того, чтобы полностью отпустить, он дотрагивается до моей облаченной в перчатку ладони и переплетает наши пальцы. – Спасибо.
Мое сердце колотится от столь интимного, столь вульгарного по человеческим меркам прикосновения. Дориан же человек. Он должен это понимать. Хотя сегодня вечером мы уже нарушили все ограничения, бросившись друг другу в объятия на боксерской арене. Не говоря уже о том, что ранее случайно заснули в одной постели. После слишком долгой паузы я спрашиваю: