Тэсса Рэй – Поздравляю, мой босс! Это страйк! (страница 2)

Руки взметнулись, из одной полетел кожаный портфель, из другой – телефон, описав в воздухе яблочную дугу.

А потом человек рухнул на бок, сложившись, как дорогая складная мебель.

Я замерла, заглушила мотор. Мир вернулся в нормальный темп, и тишину разорвал только мой собственный прерывистый вдох.

Первым делом – шлем. С трудом отодрала его ото лба. Картина предстала во всей своей сюрреалистичной красе.

Я – цела. Ни царапины.

Мопед стоял, слегка поцарапав брендовую краску о тот самый бордюр. А вот букет… Букет рассыпался по грязному асфальту великолепной, но бестолковой цветочной солянкой.

И мужчина.

Лежал, глядя в небо с выражением глубочайшего экзистенциального недоумения.

Он поднял голову, его взгляд, остекленевший от шока, медленно проплыл от моего поцарапанного мопеда к разбросанным цветам, а потом уперся в меня.

И тогда я его узнала.

Вот, черт! Это же мой московский босс!

– Ренат Ильдарович?!

2

Мозг отказался складывать картинку в целое.

Это была та же квадратная челюсть, тот же холодный, изучающий взгляд из-под тяжелых век.

Тот самый человек, чей голос за дверью кабинета заставлял неметь и меня, и весь отдел.

Тот, из-за чьих «летучих проверок» у меня начинала дергаться щека. Чьи бессмысленные поручения в пять часов вечера в пятницу заставляли плакать от бессилия в туалетной кабинке.

Он был той последней каплей, после которой я собрала два чемодана и укатила к сестре в Сочи, зализывать раны и учиться заново дышать полной грудью без этого вечного кошмара в виде Рената Ильдаровича Абрамова.

А теперь он лежал здесь, на горячем сочинском асфальте, с разорванной рубашкой и осыпавшейся гипсофилой в волосах.

Это было невозможно. Абсурдно! Как будто из самого кошмарного и давнего сна выпал кусок и приземлился прямо перед моим колесом.

Шок сменился диким, животным недоумением.

Это розыгрыш? Случайность двойников?

Но нет.

Я узнала эту особую манеру лежать, даже будучи сбитым с ног – с претензией на достоинство, будто асфальт был его личным диваном, а я – нерадивой уборщицей.

Его взгляд, медленно фокусирующийся на мне, терял первоначальную растерянность.

О, да. Он узнал меня.

– Злата Васильевна, это вы?

Он поднялся, пошатываясь, будто мир вокруг него немного накренился, и начал оглядывать меня.

Нет, не оглядывать – сканировать с тем самым холодным, аналитическим презрением, от которого у меня раньше холодел живот.

Его взгляд скользнул по моему простенькому платью (купленному на распродаже, да, спасибо, Ренат Ильдарович, что заметили), задержался на потертом мопеде, скептически оценил рассыпанные по асфальту остатки букета.

В его глазах читалось чистейшее, неподдельное неверие. Словно его мозг отказывался складывать пазл: «бывшая сотрудница» + «Сочи» + «мопед» + «цветы». Он даже губы тонко поджал, прошептав больше себе, чем мне:

– Цветочница?

Это было произнесено с такой интонацией, будто он обнаружил меня торгующей фаллоимитаторами на пляже возле детской площадки.

Я готова была провалиться сквозь землю. Или, на худой конец, подхватить свой мопед и сделать вид, что это был не более, чем удачный бросок в боулинге, где я выбила все кегли, но при этом меня все равно дисквалифицировали.

Но потом что-то в его взгляде переломилось. Из-под строгости и недоверия просочилось что-то другое…

Его глаза, обычно буравящие насквозь, стали скользить по мне с какой-то лихорадочной, почти неловкой торопливостью.

Он смотрел на мои растрепанные от шлема рыжие волосы, на моё лицо, наверняка выражавшее полнейшую катастрофу.

И в этом взгляде было не только привычное начальственное оценивание. Там было что-то голодное, настойчивое, тщательно скрываемое за маской раздражения.

Абрамов смотрел так, словно не видел меня сто лет. Или видел впервые. Он даже сделал шаг вперёд, снова пошатнувшись, но теперь уже не столько от удара, сколько, казалось, от собственного порыва.

Его рука непроизвольно дёрнулась, будто он хотел меня схватить за локоть, но он резко опустил её, сжав в кулак у самого бедра.

Эту странную пантомиму уже вовсю наблюдали зрители.

На тротуаре собралось человек пять-шесть. Пара курортников в шлепанцах, бабушка с авоськой, молодой парень с самокатом. Они смотрели на него с открытым сочувствием и ужасом.

Деловой костюм, явно дорогой, теперь в пыли и с дырой, делал его идеальной жертвой несчастного случая.

А их взгляды, переходившие на меня, были полны немого укора: «Вот, молодежь, на своих железяках носятся, людей сбивают!» Одна женщина даже тронулась с места:

– Мужчина, вам помощь нужна? Скорую вызывать?

– Или полицию?

Инстинкт сработал раньше мысли. Гораздо раньше.

Прежде чем я успела осознать всю сюрреалистичность момента – бывшая сотрудница, бывший тиран, южный город, разбитые цветы – моё тело уже бросилось вперед.

Им управляла дикая, животная смесь вины, паники и той самой, въевшейся в подкорку, рабской потребности услужить. Убрать проблему. Сгладить. Ублажить. Чтобы он не смотрел как гневная туча.

Я засуетилась вокруг него, как робот с поврежденной программой.

– Ренат Ильдарович, простите, я нечаянно, дайте я…

Я стала стряхивать с его плеча лепестки, нечаянно оставляя размазанные полосы. Пальцы встретили влажное пятно – то ли грязь, то ли машинное масло.

Он не отстранился сразу. Секунду он просто смотрел на мою суету сверху вниз, и в его глазах читалось то самое привычное, всепоглощающее презрение к любой неорганизованности, к любому проявлению хаоса.

А я была сейчас воплощением этого хаоса.

Потом, медленно, с театральным, леденящим душу спокойствием, он снял пиджак. Движения были четкими, экономичными, будто он был на совещании, а не стоял на проезжей части после падения.

Он поднял пиджак перед собой, развернул его, изучая. Взгляд его стал критическим, доскональным, тем самым, от которого раньше замирал весь отдел.

Задержался на порванном шве на локте, на масляном пятне, на тончайшей паутине царапин по ткани от асфальта.

Его лицо не исказилось от злости. Оно просто окаменело. Потемнело. На нём медленно, неумолимо собралась та самая знакомая туча. Гроза, способная разразиться, от которой хотелось провалиться сквозь землю.

Меня пронзило какой-то странной фантомной болью. Мозгами я понимала, что уже не работала на него. Я уволилась, я уехала за тысячу километров, я отстроила новую жизнь, где не было его голоса, его требований, его уничижительных замечаний. И, особенно, его последней тирады…

Но под этим взглядом, всё это исчезло. Я снова превратилась в ту Злату Васильевну – виноватую, трясущуюся от страха.

Желудок сжался, колени слегка подкосились.

Мне вдруг физически, до тошноты, захотелось отскочить, извиняться, оправдываться, найти способ немедленно исправить ситуацию, лишь бы этот взгляд ушёл.

– П-простите… Простите, пожалуйста! – я поспешно стряхивала с его одежды дорожную пыль, с ужасом разглядывая рубашку, которая была порвана в нескольких местах.

Боже, чтобы купить ему новую, придется продать почку!

Под моими пальцами ощущались твердые, словно стальные, мышцы.