Терри Пратчетт – Наука Плоского Мира II: Земной шар (страница 39)

Пролить свет на эту путаницу удалось Джозефу Нидему. Во введении к своему поистине колоссальному труду «История китайской науки» он отметил, что наука в западном понимании никогда не развивалась в Китае, потому что китайцы всегда были политеистами. А в политеистических философиях поиск единственной причины какого-нибудь явления — скажем, грозы — по большей части лишен смысла: в ответ можно получить объяснение, которое зависит от множества условий и рассказывает о некоторых интимных подробностях жизни богов, а рассказ о происхождении молнии звучит до смешного нелепо[95].

Однако монотеисты — то есть такие люди, как Авраам, к которому мы еще вернемся позднее, — считают, что Бог создал Вселенную в соответствии с системой согласованных идей и причинно-следственных связей. Это была единая система идей. И если Бог последователен в своих делах, то возникает вполне осмысленный вопрос: «Как эти причинно-следственные связи соотносятся друг с другом?». Например: «темные облака с дождем вызывают грозу, если…» и так далее. Монотеист может предсказывать погоду, пусть даже и не слишком точно. Политеисту потребуется помощь теопсихолога и подробный отчет о планах богов на данный момент. Ему нужно знать, может ли ссора между богами вызвать грозу. Таким образом, научное представление о причинности согласуется с представлением о воле Бога, но не богов.

К тому же монотеисты обладают врожденной нетерпимостью. Вера в существование единственной истины и единственного пути, ведущего к настоящему Богу, настраивает монотеистические религии друг против друга. Они не оставляют возможностей для маневра: нет ни одного повода проявлять терпимость к тем людям, которые верят в другого бога. В итоге монотеизм стал фундаментом инквизиции и многовековой эпохи агрессивного христианства — от крестовых походов до африканских и полинезийских миссионеров. «Я знаю настоящую историю, а все остальные — просто обман» — такое отношение характерно для многих культов, и ни один из них не отличается терпимостью.

Разные вероучения, конечно же, ладят друг с другом. Но ладят они из-за того, что немало натерпелись от рук науки, сопровождающейся ростом качества учебных материалов и образования в целом. Они ладят, благодаря мудрости некоторых своих последователей, которые признают общность человеческого рода. Там, где мудрых людей слишком мало, возникает Северная Ирландия. И то, если повезет.

Если будущее не предопределено и обладает подвижностью, а мы способны предвидеть с какой бы то ни было точностью последствия собственных действий в настоящем, то предсказание будущего может оказаться попросту бессмысленным. Возможно, именно по этой причине мы и пытаемся его предсказывать.

По-видимому, большинство Библейских пророков, как и многие современные авторы научно-фантастических книг, предупреждают нас о том, что может случиться, если мы не изменим своего поведения. В итоге они достигают успеха, когда их прогноз не оправдывается, потому что люди обращают на него внимание и принимают меры. Мы способны это понять — пусть пророчество и не сбылось на самом деле, оно все же могло сбыться, и мы все это видели; оно помогло нам лучше понять фазовое пространство, в котором находится будущее нашей культуры.

А как же цыганка, чье предсказание встречи с высоким темноволосым мужчиной вызывает в вас восприимчивость ко всем высоким и темноволосым мужчинам, с которыми вы можете столкнуться в будущем (разумеется, если высокие и темноволосые мужчины вас интересуют; решать вам)? В отличие от историй, рассказанных Библейскими пророками, это пророчество может исполниться само по себе. Это история, которая вызывает у слушателя симпатию — он хочет, чтобы так случилось на самом деле.

Говорят, есть всего семь вариантов развития сюжета, так что наши разумы, вероятно, гораздо больше похожи друг на друга, чем мы думаем, а газетные астрологи с предсказателями бороздят намного меньшее фазовое пространство человеческих переживаний. Это бы объяснило, почему так много людей видят в предсказаниях глубокий смысл.

Парадокс в том, что когда будущее предсказывают астрономы, причем их прогноз сбывается, это производит на людей гораздо меньшее впечатление. Тот факт, что астрономы каждый раз верно предсказывают затмения, кажется не столь значительным по сравнению с астрологическими прогнозами, которым иногда почти удается предсказать будущее многих людей. Помните «Проблему 2000», пророчество о том, что вскоре после наступления 2000 года самолеты попадают с неба, а тостеры перестанут работать? Пророчество обошлось в несколько миллиардов долларов, потраченных на предотвращение проблемы, — и в итоге не подтвердилось. Значит, это было напрасной тратой времени? Вовсе нет. Оно не подтвердилось, потому что люди приняли меры. В противном случае ущерб был бы намного больше. Это было предсказание в духе Библейских пророков: «Если так будет продолжаться и дальше…». И вот, многие люди к нему прислушались.

Рекурсивная зависимость между пророчеством и реакцией, которую оно вызывает среди людей, в отличие от большей части из того, что мы говорим, восходит к нашей способности обращаться с нашим собственным маленьким будущим — историями, которые мы рассказываем самим себе. Они поддерживают нашу индивидуальность. Неудивительно, что мы готовы поверить любому — будь он астрологом или, скажем, Нострадамусом, — кто, сунув нос в наше ментальное жилище, пытается вложить нам в голову свои собственные истории. Ведь его истории интереснее наших. Спускаясь по лестнице и направляясь к поезду, чтобы поехать на работу, мы бы не стали задаваться вопросом «Интересно, встречусь ли я сегодня с каким-нибудь высоким темноволосым парнем?». Но как только эта мысль запала вам в голову, вы станете улыбаться всем темноволосым мужчинам — даже если они не такие уж высокие. И в итоге наша жизнь меняется (и, возможно, весьма существенно, если улыбаетесь именно вы) вместе с историями, в которых мы предлагаем свои варианты будущего.

Наша вполне предсказуемая реакция на испытания, которые нам посылает Вселенная, ставит под сомнение обычно непоколебимую веру в то, что мы сами выбираем свои поступки. Есть ли у нас свобода воли на самом деле? Может быть, мы похожи на амеб, которые пассивно движутся туда-сюда под воздействием динамики фазового пространства, незаметной для внешнего наблюдателя?

В книге «Вымыслы реальности» есть глава под названием «Мы хотели написать главу о свободе воли, но решили этого не делать, и вот что получилось». Там мы попытались ответить на вопрос: справедливо ли осуждать человека за его поступки в мире, где нет настоящей свободы воли? Мы пришли к выводу, что в мире без свободы воли у нас нет выбора, и люди все равно будут осуждать друг друга: они не могут не осуждать, потому что просто лишены такой возможности.

Мы не станем углубляться в детали, но хотим пояснить основную идею наших рассуждений. Для начала мы обращаем внимание на то, что существование свободы воли нельзя проверить научным путем. Невозможно перезапустить Вселенную и сделать ее точную копию, чтобы убедиться в возможности или невозможности принять иное решение. Более того, с точки зрения физических законов, настоящая свобода воли выглядит просто неуместной. Квантовая неопределенность, за которую столь охотно хватаются многие философы и ученые в попытке дать универсальное объяснение «сознания», здесь совсем не при чем: не стоит путать случайность и непредсказуемость с выбором между четко очерченными альтернативами.

Есть немало способов создать иллюзию свободной воли, не выходя за рамки известных физических законов, — например, с помощью хаоса или эмерджентности, — но нельзя построить такую систему, которая могла бы принимать разные решения, несмотря на то, что каждая частица во Вселенной, включая и те, из которых состоит эта система, остается в том же состоянии.

Добавьте к этому один любопытный аспект социального поведения людей: хотя мы и воспринимаем самих себя как носителей свободной воли, мы не ведем себя так, будто свобода воли есть у других людей. Когда кто-нибудь поступает в нехарактерной, «не похожей на себя» манере, мы не говорим: «О, Фред пользуется свободой воли. Он заметно повеселел после того, как улыбнулся тому высокому темноволосому незнакомцу». Вместо этого мы удивляемся: «Да что за дьявол в него вселился?». Мы почувствуем себя удовлетворенными только после того, как найдем его поступкам объяснение, исключающее свободу воли (например, — «он был пьян» или «он сделал это на спор»).

Сказанное наводит на мысль о том, что в реальности наш разум не делает выбор: он принимает суждения. Эти суждения не отражают сделанный нами выбор, а раскрывают образ наших мыслей. «Мне бы такое и в голову не пришло», — говорим мы и чувствуем, как узнали о человеке то, что может нам пригодиться, когда мы будем иметь с ним дело в будущем.

А как же то сильное ощущение, будто у нас есть выбор и мы способны принимать решения? На самом деле мы не принимаем решения, мы просто испытываем определенные ощущения, совершая реальные действия — точно так же яркая квалиа серого цвета, сформированная нашей зрительной системой, — это не часть слона, а всего лишь дополнительное украшение, существующее в нашей голове. «Выбор» — это ощущение, которое наш разум испытывает «изнутри», принимая суждения относительно имеющихся альтернатив. Свободная воля — это не настоящий атрибут человека, а всего лишь квалии, приписанные суждениям.