Терри Хейз – Я Пилигрим (страница 143)
– Нам придется сообщить об этом турецкому правительству, – вмешался Шептун.
– Да пошло оно куда подальше! – воскликнул Гросвенор.
– Не надо никого присылать, – сказал я. – Меня здесь уже не будет.
Президент попытался спорить, хотел выяснить, что я задумал, но Шептун перебил его:
– Хорошо, Скотт. Я понял.
– А я нет, черт подери! – недовольно сказал Гросвенор. – Я распоряжусь, чтобы вертолеты все-таки вылетели.
– У него серьезные увечья, господин президент… Они ранили его…
Настало время отплывать, и я вдруг забеспокоился, что забыл о чем-то сказать.
– Вы поняли? – спросил я. – Десять тысяч доз… «Чирон»… Прививки от гриппа.
– Да, мы все слышали, – мягко сказал президент. – Я хотел бы выразить вам от имени…
Я дал отбой. Дело было сделано. Миссия выполнена. Перетерпеть боль – вот с чем мне предстояло теперь справиться. Выстоять любой ценой.
Глава 44
Волна прилива поднималась все выше, и она помогла мне. Я шел, хромая, по раскаленному солнцем песку к деревянному причалу и не мог избежать накатывающейся волны.
Я оказался по лодыжки в воде, и ее внезапная прохлада не только успокоила боль в ноге, но и привела в порядок мои мысли. Остановившись, я почувствовал, как соленая вода охлаждает мой жар, промывает открытые раны, вызывая жгучую боль.
Сознание заметно прояснилось, когда я, ухватившись за перила, кое-как доковылял до края причала, где Кумали уже ждала меня. Катер был развернут кормой к морю, двигатель работал вхолостую. Мы ни о чем с ней не говорили: я не сказал даже, что ее путешествие подходит к концу. Я пойду своей дорогой. Предстоящий мне путь очень труден, особенно в моем нынешнем состоянии, но мне не терпелось его начать.
И тут вдруг раздался выстрел.
Мы обернулись в сторону «Театра смерти», и я понял свою оплошность – весь остаток жизни теперь буду корить себя за нее. А может быть, я совершил эту ошибку намеренно?
Конечно, покидая руины, я был на грани полного изнеможения, еле шел, к тому же мне надо было срочно позвонить в Вашингтон. Да, я принял меры предосторожности, разрядив пистолеты и унеся с собой обоймы. Все это было сделано вполне осознанно. Но как я мог забыть, что есть и другое заряженное оружие – моя собственная беретта, которую албанцы отобрали у меня и бросили вместе с разбитым мобильником у каменной кладки? Неужели я оставил свой пистолет, чтобы дать Сарацину возможность застрелиться? Если да, то почему я сделал это?
Конечно, он запомнил, где лежало мое оружие, и, когда раздался выстрел, я уже знал, что произошло. Со скованными за спиной руками саудовец пробрался вглубь коридора, сел рядом с пистолетом, сумел как-то подцепить беретту, зажал ее между ног, нагнулся, так что ствол оказался почти во рту, и надавил на курок. Может быть, и он знал эту старую песню:
Кумали поняла, что означал этот выстрел, одновременно со мной и ринулась в руины. Я пытался схватить ее, но был настолько слаб, что не удержал. И только настойчивость, прозвучавшая в моем голосе, заставила женщину остановиться.
– Послушайте! – крикнул я. – Когда за вами придут, говорите, что якобы ничего не знали. Расскажите, что спасли американцу жизнь, убив бандита в перестрелке, а потом освободили его, предав брата-террориста. Я один знаю правду, а меня к тому времени здесь уже не будет.
Она смущенно посмотрела на меня:
– Зачем вы это делаете? Почему так снисходительны к мусульманке?
– Я поступаю так не ради вас, а ради мальчика. У ребенка должна быть мать.
Держась за крышу кабины, я стал перебираться на борт катера. В безумной надежде Кумали помчалась к туннелю, но я знал, что уже поздно. Ее брат когда-то был моджахедом и сбил три советских боевых вертолета. Он не мог промахнуться.
Глава 45
Устроившись на месте капитана, превозмогая боль и лихорадку, я отчалил, выведя катер в открытое море и взяв курс на юг. Стараясь не удаляться далеко от берега, я прибавил ходу, широко открыв дроссельную заслонку.
Ветер изменил направление и дул теперь в сторону моря. Нос катера рассекал волны, создавая пелену брызг. Урчал старый мотор. Эта морская прогулка добила бы меня окончательно, если бы я не сумел справиться с болью. Здоровое плечо я использовал, чтобы держать штурвал в правильном положении. Обогнув мыс, я выбрался на длинный участок водной глади, защищенный от ветра, и почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы отпустить штурвал, дав катеру двигаться заданным курсом.
Спустившись в каюту, я произвел обыск, обнаружив в переднем шкафчике старый рюкзак, в который переложил из карманов пистолет «SIG» и патроны к нему. Кроме того, я нашел тяжелый водонепроницаемый саван с прикрепленным к нему свинцовым грузилом. Логики в этом, конечно, не было, но страшная находка ввергла меня в уныние. Не желая путешествовать с собственным погребальным одеянием, я открыл окно и выбросил его в море. Саван покачался немного в пенном потоке и затонул.
Под задней скамьей я наконец-то обнаружил то, что искал: судовую аптечку первой помощи. Она пролежала там, наверное, лет двадцать, но ее ни разу не открывали. Оснащена аптечка была на удивление хорошо.
Я захватил ее с собой в рулевую рубку. С помощью тампонов убрал грязь с изувеченной ноги, ножницами удалил обожженную кожу на плече, в том месте, куда попала пуля. Открыв флакон антисептика с истекшим восемнадцать лет назад сроком годности, я смочил им раны. Это обеззараживающее средство до сих пор не выдохлось, подействовав так, что я взвыл от боли. Хорошо еще, что никто этого не слышал.
И вот с перевязанными пожелтевшими бинтами ранами, весь провонявший антисептиком, держа в руке весло, предназначенное выполнить роль костыля, я наконец увидел участок берега, к которому хотел пристать. День клонился к закату. Шторм не утихал, меня сильно снесло к югу. Повернув штурвал, я прошел между двумя близко расположенными скалами, за которыми пряталась рыбацкая деревушка. Дул шквалистый ветер, начинался дождь. Никем не замеченный, я подогнал катер кормой к пустому причалу и, не выключая мотора, привязал его к швартовой тумбе. Второе весло я втиснул в рулевое колесо, чтобы зафиксировать его в определенном положении, и выбросил на причал рюкзак и импровизированный костыль. Работающий мотор вынесет катер обратно в море. Причальный конец туго натянулся, и, держась за него, я кое-как выкарабкался наружу. Ножом, найденным в каюте, я перерезал швартовый канат и какое-то время наблюдал, как катер плывет в сторону темнеющих скал. Если даже он пройдет между ними, прибой, скорее всего, выбросит его на каменистый берег и разобьет еще до рассвета.
Закинув рюкзак на плечо, я оперся на костыль, сильно смахивая на солдата, возвращающегося с далекой войны. Проковыляв мимо двух закрытых ставнями окон кафе, я вышел на задворки маленького поселения, припоминая, что когда-то уже бывал здесь.
Глава 46
Занавески в убогих домишках были опущены, улицы почти не освещались. В сгущающейся тьме я брел по узкой улочке. Забеспокоился было, что сделал где-то неверный поворот, но тут как раз увидел общественный фонтан.
Ведро, привязанное веревкой, оказалось на месте, как и засохшие мертвые цветы вокруг. Из последних сил я дошел, хромая, до старого коттеджа. Буквы на латунной пластинке сделались почти неразборчивыми. Я изо всей силы постучал в дверь. Пришлось долго ждать, когда ее откроют. На пороге стоял доктор Сидней, небритый, в потрепанных слаксах, пришедших на смену мешковатым шортам, и выцветшей футболке с надписью «Октоберфест-92». Сам врач за прошедшие годы изменился мало.
Алкоголь продолжал разрушать тело Сиднея, но его ум и память сохранились на удивление хорошо. Что-то в моем лице показалось доктору знакомым: я видел, как он пытается вспомнить имя.
– Кажется, Джейкоб? – спросил он.
– Почти угадали, – ответил я.
Сидней долго разглядывал мое забинтованное плечо, изувеченную ногу, осунувшееся лицо.
– Хорошо выглядите, Джейкоб, – невозмутимо заявил он.
Я кивнул:
– Вы тоже, доктор. Как всегда, прекрасно одеты.
Он расхохотался:
– Входите. Будем и дальше врать друг другу, а я тем временем посмотрю, удастся ли спасти вашу ногу.
Хозяин впустил меня внутрь, и я понял, какая странная штука память: комнаты сейчас казались гораздо меньше, а расстояния – короче, чем в ту ночь, когда мы привезли сюда Мака. Австралиец велел мне лечь на кухонную скамью, поставил три лампы в ряд, содрал бинты. Ему хватило одного взгляда на мою ногу, чтобы тут же вколоть мне в вену солидную дозу антибиотика и еще большее количество обезболивающего. К счастью, когда дело касалось медицины, реакция у Сиднея была отменная.
Доктор решил, что, несмотря на то что раны сильно опухли и возникли пурпурные кровоподтеки, ни ребра, ни коленная чашечка у меня не сломаны. Возможно, есть трещины, но без рентгена точно не определить.
– Не будете возражать, если я отвезу вас в больницу Миласа?
Увидев выражение моего лица, доктор улыбнулся:
– Да это я не всерьез, просто так сказал.
Сидней пообещал, что сделает все, что сможет: перебинтует мои раны и наложит шины.
После этого доктор под местной анестезией извлек пулю из плеча, вычистил рану и наложил на нее швы, заявив, что я просто счастливец.