Тери Терри – Эффект пустоты (страница 39)

— Давай вернемся, — предлагает Кай. — Поедем со мной в Ньюкасл.

«Да! Давайте поедем в Ньюкасл!»

Но Шэй качает головой.

— Не могу. Там мой дом; я должна увидеть, что происходит.

Кай спорит с ней; я тоже. Но она игнорирует меня. Упорная, но боится. Боится, что, если будет настаивать на своем, Кай уедет без нее, и она больше с ним не увидится. Он не может слышать ее мыслей и, кроме того, никогда этого не сделает.

— Я должна убедиться сама, — твердит Шэй.

— Это смертный приговор, — возражает охранник.

Шэй щурится, качает головой.

— Не для нас. У нас иммунитет.

— А пропуска у вас есть?

Шэй отрицательно качает головой; Кай достает свой пропуск. Охранник берет его, читает, записывает имя Кая, возвращает ему документ и поворачивается к Шэй.

— У меня нет пропуска, но есть иммунитет, как и у него. — Она делает легкое ударение на слове «иммунитет», и Кай приподнимает брови. Почему она не скажет, что выжила?

— Как тебя зовут и откуда ты?

— Шэй Макаллистер. Я живу неподалеку, на той стороне Киллина. Через озеро.

— То есть внутри карантинной зоны — Он записывает ее имя. — Твоего устного заявления о наличие иммунитета достаточно для входа в зону, но назад ты так не выйдешь. Придется предъявить пропуск.

Он открывает заграждение, и Кай толкает байк вперед. Шэй в нерешительности стоит на месте.

«Не делай этого! Что, если войти ты сможешь, а выйти — нет? Ты застрянешь в окружении больных и умирающих, пока все не умрут, как я».

Она дрожит и делает шаг вперед…

2

ШЭЙ

У меня не укладывается в голове.

Киллин на карантине?

Кай медленно въезжает в город. На улицах и тротуарах никого; по дороге не движутся автомобили. Солнце сверкает на заснеженных вершинах гор; мы едем через мост и слышим, как всегда, музыку водопада. Если не считать шума его струй, вокруг — тишина. В такой весенний солнечный денек городок выглядит именно так, каким он представлен на открытках, но на мосту нет туристов с камерами, мешающих движению.

Это город-призрак, и чем дальше мы проезжаем, тем сильнее сжимается от ужаса мое сердце.

Когда мы въезжаем на главную улицу, я вижу, что в небе висят клубы дыма. В верхнем окне одного из домов вроде бы замечаю испуганное лицо, но когда оглядываюсь, там уже никого нет.

Дым поднимается над парком. Подъехав ближе, трогаю Кая за плечо, чтобы притормозил; там установлены палатки.

— Остановись, — прошу я, хотя мне хочется побыстрее уехать, оставить это место и никогда не возвращаться. Я боюсь того, что мы увидим.

Замедлив ход, он останавливается, я слезаю с байка и принимаюсь стаскивать шлем.

— Что дальше? — спрашивает Кай.

— Мне надо сходить туда. Посмотреть, что к чему. — На меня накатывают волны ужаса, страха и боли — как неумолимый прибой, разрушающий берег; они терзают меня, испытывают мою решимость.

— Ты уверена, Шэй? Если там что-нибудь похожее на Ньюкасл… Ладно. Ты достаточно окрепла? Ты едва оправилась от болезни. И потеряла маму. Ты не обязана этого делать.

— Нет, обязана. Я должна посмотреть, не смогу ли чем помочь, — возражаю я. Хотя мне с трудом даются эти слова, я уверена, что должна так поступить, должна узнать, что здесь происходило, пока меня не было.

В течение всего периода нашей жизни в Киллине мне постоянно хотелось вернуться в Лондон, но сейчас я вдруг ощутила, что внутри что-то сдвинулось, и осознала свою принадлежность этому месту. Это мой дом. Я поворачиваюсь к Каю.

— Тебе не нужно идти со мной. Подожди здесь, если хочешь.

Он отрицательно качает головой и решительно берет меня за руку.

— Куда ты, туда и я.

Мы идем к воротам парка, хотя на самом деле их больше нет. Колонны исчезли, и скоро мы видим почему: нас догоняет армейский грузовик. Мы сходим с дороги, и он проезжает в разрыв забора, который оказался бы слишком узким, если бы колонны стояли на месте. Сразу за бывшими воротами появляется солдат в биозащитном костюме; он коротко переговаривает с водителем, одетым точно так же. Грузовик катит дальше, а солдат поворачивается к нам.

— По какому делу?

— У нас иммунитет. Мы хотим посмотреть, — говорю я, и голос мой только чуть-чуть дрожит.

— Мы рады любой помощи, какую только можем получить. Зарегистрируйтесь вон там. — Он машет рукой вслед грузовику, обогнавшему нас.

На этом краю парка повсюду расставлены палатки; дым поднимается на другом конце, за теннисным кортом. Грузовик въезжает прямо в одну из самых больших палаток.

Мы идем туда, и я начинаю различать звук. Он впереди нас и внутри грузовика, и усиливается, когда кузов открывается; я уже слышала что-то похожее раньше. Этот звук я издавала во время болезни, когда плакала, стонала и кричала от невыносимых мучений. Это звук боли.

Но я слышу не только его. С каждым шагом по направлению к палатке на меня наваливается агония. Я чувствую то, что чувствуют они. Это началось, когда мы въехали в поселок, и все время усиливалось. Сейчас мне приходится застыть на месте, чтобы не упасть, сжавшись в комок, на землю и не закричать.

Келли рядом, она стоит совсем близко, но на этот раз мне не до нее. «Ты должна защитить себя, или проиграешь», — говорит она.

Мысленно отвечаю ей: «Защитить? Как?»

«Вообрази себе стену, отделяющую тебя от всех остальных в этом мире, и они не смогут пробиться сквозь нее».

Кай разговаривает с мужчиной в костюме биозащиты, управлявшим грузовиком. Тот кивает, думаю, Кай представлял меня, но не слышу, что он говорит. Все, что я способна слышать — крики боли, отдающиеся у меня в голове. Не могу ни двинуться, ни вздохнуть: все силы уходят на то, чтобы самой не закричать. Построить стену? Как?

«Позволь, я помогу», — говорит Келли, и вот она, стена: волна прохладной успокаивающей тьмы, в которую я могу погрузиться, чтобы уберечься от огня. Пламя лижет ее, но я в безопасности.

«Видишь?» — спрашивает она, и я вижу. Если визуализирую барьер из прохладной темноты, то могу слышать и чувствовать страдания, но они удерживаются на расстоянии от меня.

«Делай что считаешь нужным, но я тут не останусь». На несколько секунд Келли исчезает, а потом уже маячит где-то вдали.

Кай забирается в грузовик. Вместе с водителем он помогает людям выбраться из грузовика; их провожают в палатку.

Он передает мне маленькую девочку лет трех, которая плачет и зовет маму. Мальчик постарше самостоятельно спускается на землю, но двигается странно, пошатываясь; он весь сосредоточен на том, чтобы сделать несколько шагов.

— Это твоя сестренка? — спрашиваю я.

— Да.

— Ваша мама тоже здесь?

— Она в другом грузовике.

Следующий грузовик уже подъезжает, но не останавливается там, где первый. Проехав мимо нас, он по набитой колее, выдавленной в дерне колесами, пересекает парк, и мальчик бросается за ним. Водитель первого грузовика догоняет его, ловит, несет назад; он велит мне крепко взять мальчика за руку и отвести в палатку. Как и его сестренка, мальчик теперь плачет.

Водитель поворачивается, чтобы уйти, но я его окликаю.

— Почему они с матерью в разных грузовиках?

— Потому что еще живы.

Слова его подтверждают то, что я и так знала, но во что не хотела верить. Смотрю через луг: второй грузовик разгружают. Мальчик пробует освободить свою руку и рыдает.

— Мне жаль, — говорю я ему. — Моя мама тоже умерла.

Он перестает дергать, смотрит на меня снизу вверх широко открытыми карими глазами.

— Идем, — говорю я и тяну его за руку. Он позволяет мне отвести их с сестренкой в палатку.

В море раскладушек находятся места для них и для других, прибывших на грузовике с живыми. Здесь несколько армейских медсестер в костюмах биозащиты и люди в штатском, помогающие им. Одну я узнаю. Это рыжеволосая официантка — та, что читала «Пятьдесят оттенков». Прошло совсем немного дней, а мне кажется, что целая жизнь. Она бледна и выглядит так, будто не спала вечность, но когда мы подходим, лицо ее расплывается в улыбке. Она крепко обнимает меня и Кая.