Тери Терри – Частица тьмы (страница 6)

Он остается надолго, и я чувствую себя словно в каком-то трансе — расслабляюсь и забываю, что не должна думать. «Теперь я счастлива?» — спрашиваю его и тут же начинаю извиняться за потерю концентрации.

«Все в порядке, — отвечает он. — И ты уже на пути к счастью».

Но сам он отнюдь не счастлив. Он печален.

8

ШЭЙ

— Ксандер и Септа передают свои извинения, им необходимо заняться кое-какими делами. Они вернутся во второй половине дня. — Женщина в дверях застенчиво улыбается. Я знаю, что ее зовут Персефона, и она предпочитает, чтоб ее называли Перси. Ей, наверное, немного за двадцать. После вчерашнего единения со всеми в общине я обнаруживаю, что знаю их — и не только имена. Если я сосредотачиваюсь на ее открытом лице, мое сознание заполняют подробности, и не какие-нибудь скучные вроде размера обуви или отметок в школе, а более глубокие. Она поэтесса и занимается ботаникой; поет песни растениям в оранжерее, чтобы те быстрее росли.

— Мне предложили провести вас по общине, если вы захотите, — говорит Перси, и после короткого мысленного диалога с Еленой и Беатрис я соглашаюсь.

Вскоре мы уже шагаем вслед за Перси, Чемберлен трусит вслед за нами. Девушка показывает нам маленькую ферму, дома общины. Солнечные батареи и водяные колеса, которые обеспечивают электроэнергией. Показывает вход в исследовательский центр и комнаты для собраний, и объясняет, что они, по большей части, скрыты под землей. Добавляет, что Ксандер хочет показать их сам.

И наконец она ведет нас в библиотеку.

Какое огромное помещение — всего лишь для сотни жителей? Полки заставлены книгами по всем, какие только можно вообразить, темам и предметам — почти все это документальная проза, — а еще здесь есть столы и компьютеры. Беатрис просматривает корешки томов на стеллажах, Елена изучает компьютерные возможности. Обе хотят остаться здесь, но мне на месте не сидится — тянет побродить в одиночестве.

Я выхожу наружу, и Перси идет следом. Мне что, не позволено быть одной? Интересно, она уйдет, если я ее попрошу? С другой стороны, есть хорошая возможность кое-что разузнать. Я прячу вспыхнувшее было раздражение и улыбаюсь.

— Ты давно здесь живешь?

— Около двух лет.

— Значит, еще до эпидемии.

— Да.

Эпидемия — кошмар, который кажется здесь далеким, словно этот уголок Шотландии — пузырь, защищающий от нее.

— А кто те другие люди, которые прислуживали за ужином вчера вечером, а потом ушли?

— Некоторые из них друзья, которые хотели бы присоединиться к нам. Но большинство — это те, у кого иммунитет, кто нуждается в помощи и убежище. Мы, конечно, здесь не для этого, но не принять их не могли. Некоторые, возможно, со временем вступят в общину, если пожелают и подойдут.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, ты же знаешь, как вчера вечером община слилась в единое целое. Я об этом.

— Стало быть, не все могут так делать?

— Тут требуются определенные мыслительные навыки; это не каждому под силу. К тому же их должна принять Септа и вся община.

— И кого принимают, а кого — нет?

— Мы должны быть уверены, что они не больны и не заразят группу.

— О какой болезни ты говоришь?

— Ну, что их разум не замаран.

— Ты имеешь в виду психические заболевания?

— Это не совсем то же самое. Иногда психическое заболевание — это барьер, иногда — нет, зависит от душевного состояния. Единение может в некоторых случаях исцелить их. Но в других случаях, даже если на взгляд большинства они здоровы, их нельзя допускать до единения, потому что они могут все испортить. К тому же не все способны к единению, к растворению в группе. Единение — это, до определенной степени, потеря себя, своего эго, и не всем это нравится. — Перси потрясена — неужели кто-то может испытывать подобные чувства, — это видно по ее ауре.

— А как же я? И Беатрис с Еленой? Группа решила принять нас?

— Разумеется. Вы же пришли с Ксандером.

— Значит, Септа и группа в целом — или Ксандер — могут позволить кому-то присоединиться к вам?

— Ну, наверное, да. Но мы всегда соглашаемся с Ксандером, так как это вроде как одно и то же.

— Люди, которые прислуживали за ужином вчера вечером, почему они не разговаривали?

— Они не часть общины.

— Значит, им нельзя разговаривать с нами?

— Нельзя.

— И они не могут соединяться с нами, хотя трава, деревья, животные, птицы и насекомые могут?

— М… нет, не могут. Это было бы неправильно.

Озадаченная, я решаю оставить пока эту тему и посмотреть, нельзя ли выведать что еще.

— У тебя иммунитет? — спрашиваю я.

— Не знаю, — отвечает Перси.

— Значит, община не была заражена?

— Нет. До этого уединенного места эпидемия не добралась.

— Но это не относится к Септе и Ксандеру, поскольку они выжившие.

— Где-то в начале эпидемии Септа заразилась во время поездки в Эдинбург. Она оставалась там, пока не поправилась, а потом вернулась к нам.

— А есть и другие места, подобные этому?

— Да, и немало. Хотя ближайшее к нам в нескольких днях пути.

— У них у всех имеется свой староста?

— Да.

— А старосты всегда выжившие?

— Не думаю. Старосты у них были и до эпидемии, до появления выживших.

— А что насчет Ксандера?

Она озадачена моим вопросом.

— Он всегда был таким, как есть. Он же Ксандер.

— А у него есть какая-то другая семья?

— Мы все его семья.

— Но здесь есть его собственные дети? Как я. Я его дочь. Есть у него еще дети?

— Ходили слухи. — Она явно шокирована собственными словами.

— Слухи? Все в порядке. Ты можешь сказать мне. — Я внушаю Перси рассказать мне, успокаиваю ее ауру, снимая запреты делать это, если таковые имеются.

— Ну, поговаривали, что кто-то из маленьких детей, рожденных здесь, может быть от него. — Глаза у нее мечтательные, словно родить от него ребенка — самая прекрасное, что есть на свете, а ведь она, должно быть, лет на сорок младше него? М-да.

— Не из старших?

— Нет.

— А у Септы есть дети?

— Все здешние дети — ее дети.

— А она… ну, в общем… родила кого-то из них?

— Нет. По крайней мере, насколько мне известно.