Тери Браун – Порожденная иллюзией (ЛП) (страница 4)

Жак хмурится, его шелковистые усы опущены вниз.

– Но я думал, мы все согласились с тем, что несколько частных сеансов в месяц только повысят ваш статус. – Он поворачивается ко мне, и его брови сдвигаются еще сильнее. – Выступая с шоу и устраивая сеансы, вы в шаге от того, чтобы сколотить целое состояние.

Мы еще не провели ни одного частного выступления, с тех пор как приехали в Нью-Йорк, и я наслаждалась этой передышкой. Но завтра вечером, после премьеры в театре, должен состояться наш первый сеанс, и от этой мысли у меня внутри все сжимается.

– Я ей сказала то же самое, но дети бывают такими неблагодарными, – говорит мама, глядя на меня.

Я опускаю глаза.

Жак скрещивает свои длинные ноги, и я пристально рассматриваю его полосатые брюки – лишь бы не встречаться с матерью взглядом.

– Возможно, Анна хочет получать больший процент от прибыли?

Я скорее чувствую, чем слышу, как мама гневно шипит. Я вскидываю голову и встречаюсь глазами с Жаком:

– Мама в курсе всего, и будь это так – я бы ей сообщила.

Несколько долгих напряженных мгновений мы сверлим друг друга взглядами.

Пока мама не нарушает тишину:

– Разумеется, сообщила бы. Мы делимся с Анной всем. Кроме того, она отвечает за наши финансы с двенадцати лет. Я доверяю ей безоговорочно.

Неправда. И мы обе это знаем. Не думаю, что моя мать всецело доверяет хоть кому-нибудь.

Жак прокашливается:

– Тогда, может, Анна хочет большего участия в шоу? Это было бы неудивительно, учитывая...

Он приподнимает брови, и я качаю головой, окидывая его свирепым взглядом. Жак хотел сказать: учитывая, кто мой отец. Или, по крайней мере, тот, кого мама называет моим отцом. Но несмотря на желание исполнять более сложные фокусы, я не хочу большей роли в шоу матери. Я хочу... Честно говоря, даже не знаю, чего. Но вряд ли единственный возможный вариант – провести всю жизнь, выполняя старые трюки (а большего мне точно не позволят) и помогая матери на сцене.

Мама улыбается одними губами:

– Да, конечно...

Затем еще раз пожимает хрупкими плечами, отчего у меня начинает сосать под ложечкой.

Быть осторожной рядом с моей матерью – это уже образ жизни, но на сей раз я тем более должна держать ухо востро.

Глава 3

Все следующее утро я стараюсь держаться поближе к матери, несмотря на так и не утихшую злость. Прежде у меня никогда не было видений о собственной жизни – только о чудовищных событиях, происходящих по всему миру. Не знаю, что это значит, но одного воспоминания об испуганном лице мамы достаточно, чтобы изменить свой привычный распорядок и не спускать с нее глаз.

День проходит в приготовлениях. Мама любит принимать ванну и собираться в тишине, поэтому я стараюсь ее не тревожить. К моменту, когда Жак присылает блестящий лимузин «Линкольн», чтобы отвезти нас в театр, мы уже полностью готовы. На маме вечернее расшитое бисером платье в египетском стиле с коротким рукавом, а на мне – прелестная шелковая туника с заниженной талией и длинными широкими рукавами. Они крайне важны для большинства моих фокусов – такой фасон не только скрывает различный реквизит, но и отвлекает внимание. Сегодня вечером наши головы украшают повязки с перьями – мама настояла. Как и на том, чтобы мы подкрасили глаза, что зрительно их увеличит и придаст загадочности.

Я удобно устраиваюсь на чудесном кожаном сиденье автомобиля и на какое-то время забываю о нервных спазмах в животе. Знаю, что буду в порядке, как только окажусь на сцене, но сегодняшнее выступление для нас очень важно.

Первый раз я исполнила роль маминой ассистентки больше по необходимости, чем по какой-то иной причине. У нас просто не было денег, чтобы нанять настоящего помощника. К тому же я много лет наблюдала за второсортными иллюзионистами, и различные фокусы давались мне легко. Очередное доказательство в пользу маминой теории о личности моего отца. Ведь не могло же так случиться, что я просто талантлива. Конечно, нет! Причина всегда кроется в моем происхождении.

Я ерзаю на сиденье и смотрю в окно. Театр «Ньюмарк» находится недалеко от Бродвея, на сорок второй улице. Мое волнение растет, когда мы проезжаем мимо сверкающих рекламных вывесок. Мама тихо сидит рядом, застывшая и неподвижная, словно кошка, затаившаяся перед прыжком.

Точно не знаю, когда я вдруг осознала, что она не похожа на других матерей. Если все время путешествуешь, трудно понять, что является нормальным, а что – нет. Но когда мне было девять, мы застряли в Сиэтле на достаточно долгий срок, чтобы я успела подружиться с Лиззи. И ее мама не проводила вечера, выступая на сцене или ужиная с незнакомцами. Вместо этого она оставалась дома и сама готовила что-нибудь вкусное. А еще она часто обнимала своих детей и смеялась, громко и искренне.

Моя же мать, с ее изменчивым настроением и острым языком, внушала мне ужас – да и сейчас внушает.

Лимузин останавливается, и я пропускаю маму вперед, прежде чем последовать за ней. Она плывет к театру, не обращая внимания на очередь жаждущих купить билеты. Не могу поверить, что все эти люди собрались здесь, чтобы увидеть нас! Должна признать, Жак отлично справился со своими обязанностями агента.

Кирпичное здание театра – большое и степенное, с белыми колоннами по бокам от главного входа, над которым горят огнями гигантские буквы:

«МАДАМ ВАН ХАУСЕН – ВЫДАЮЩИЙСЯ МЕНТАЛИСТ И МЕДИУМ».

Моего имени, естественно, нет.

Я не обладаю маминой выдержкой, так что не могу удержаться и не поглазеть на толпу, и внутри меня растет волнение. Я смотрю на парочки в очереди: они держатся за руки, болтают, смеются и курят. Мужчины в черных фраках кажутся мрачными, почти зловещими, по сравнению со своими спутницами – яркими модницами в дерзких коротких полушубках и шифоновых и шелковых платьях с бахромой.

Как правило, внешняя красно-бархатная роскошь театра не распространяется за кулисы и в гримерки. Там, как известно, тесно и уныло. Поэтому я приятно удивлена простором комнаты, в которую Жак приводит нас перед генеральной репетицией. Один из служащих театра приносит мне корзину с записками. На каждом листке – по вопросу от зрителей, что уже сидят в зале. Я смотрю на маму, ожидая ее решения.

Она скидывает свою меховую пелерину на бархатный диванчик.

– Пусть сегодня будет восемь. Это ведь наша премьера.

Я киваю и быстро перебираю записки, отмечая красным крестиком те вопросы, на которые маме будет проще всего ответить. Позже, во время шоу, она выберет несколько листочков «наугад» и удивит зрителей своей «восприимчивостью». Трюк настолько прост – даже не верится, что люди на это ведутся. Но, как всегда говорит моя мать, публика верит в то, во что ей хочется верить.

Пока я занимаюсь делом, мама проверяет свой макияж. Она всегда молчалива перед выступлением. Во мне же все звенит от предвкушения, но я стараюсь этого не показывать. Я никогда не говорила матери, как сильно люблю творить иллюзии, даже если это старые заезженные фокусы. Эту тайну я храню глубоко в душе, опасаясь, что, если она будет раскрыта, меня лишат любимого занятия. Иногда я притворяюсь, будто я – звезда собственного шоу. Что люди в зале с нетерпением ждут только моего появления. Подобные мысли заставляют меня трепетать, но и задаваться вопросом: как же это сочетается с тихой и спокойной жизнью, о которой я тоже так давно мечтаю? Я вздыхаю. Иногда я сама не знаю, чего хочу.

В дверь стучат, и я отвечаю: «Войдите». Это еще один служащий театра с гигантским букетом красных роз для моей матери и маленьким букетиком белых – для меня. Цветы от Жака, что заметно охлаждает мой пыл.

Следующий стук в дверь возвещает о том, что пора на выход. Мама прекращает суетиться над букетом и с обезоруживающей улыбкой поворачивается ко мне.

– Мы готовы? – спрашивает.

Она всегда задает этот вопрос.

Я тоже улыбаюсь и отвечаю:

– Насколько это вообще возможно.

Неважно, находимся мы в дешевом уродливом отеле безымянного городишки или в изысканном театре – выступления всегда начинаются одинаково.

– Удивим их?

– Как всегда.

Мама протягивает руку и сжимает мою ладонь, и мы вместе следуем за сопровождающим по узкому коридору к сцене. Я быстро оглядываю погруженную во мрак площадку, убеждаясь, что наш реквизит на месте. Все уже проверяли рабочие сцены и Жак, но я люблю перепроверять дважды, трижды, а то и четырежды.

Какое-то время мы ждем, затаив дыхание; каждое мгновение кажется вечностью, и возбуждение разрывает мою грудь на части. Когда красный занавес начинает подниматься, мама отпускает мою руку и выходит вперед.

Не заблуждайтесь: на этой сцене есть место только для одной звезды.

Я вижу лишь материнский силуэт в свете рамп, пока красный занавес тихо поднимается в темноту. Ослепительный прожектор выглядит как солнце на горизонте, и хотя я не вижу людей в зале – их присутствие выдает запах духов и дорогих сигар, а также чрезмерно вежливые, сдержанные аплодисменты.

Ничего страшного. К концу вечера эти люди станут преданными поклонниками моей матери. В отличие от других медиумов и менталистов, она разбавляет свое выступление озорными шутками, что застает зрителя врасплох. В то время как кто-то полагается на мрачность, драму и обман, мадам Ван Хаусен подмигивает и спрашивает: «Нет, ну вы можете в это поверить?» Публика это обожает.