Тери Аболевич – Девятое сердце земли (страница 10)
Солдаты начали расходиться.
– Форальберг! На пару слов. Останься.
Конмаэл подошёл к майору, молча глядя, как закрывается дверь за последним рекрутом. Таубе словно что-то искал среди бумаг на своём столе, и держал долгую паузу.
– У нас с тобой были разногласия, но теперь их нет, так ведь?
– Так точно, господин майор.
– Прекрасно. Твоё положение изменилось, звание лейтенанта ждёт тебя, завтра ты получишь новую форму и людей в подчинение.
– Хорошо, господин майор.
– И останешься здесь.
Слова его не сразу дошли до Конмаэла. Поначалу ему показалось, что он ослышался. Потом, когда смысл всё-таки пробился сквозь плотную пелену неверия, его горло сдавило невидимой рукой.
– Здесь? Но, господин майор, я думал, что поеду на линию фронта… со всеми остальными.
Георгий Таубе облачился в привычное недовольство.
– То, что ты думал, Форальберг, не обязано совпадать с тем, что получается на самом деле. Это не моё распоряжение, это рекомендация. Считай, что сверху. Сочли разумным оставить тебя здесь, хоть я и не вижу в этом ничего разумного. А ты радоваться должен.
– Но, позвольте, я готов под пули! Я обязан выполнять свой долг. Разрешите мне уехать.
Майор посмотрел на несносного рекрута долгим сверлящим взглядом:
– Выполняй приказ, Форальберг. Не вынуждай меня тебя уговаривать. Ты знаешь, что наши попытки договориться затягиваются и причиняют дискомфорт. Приказ тебе ясен?
Конмаэл задержал дыхание и на выдохе бросил: «Да, господин майор», проклиная всё, до чего мог дотронуться своим проклятием – стены этой башни, Таубе, каждую бумажку на его столе и всякую пылинку в воздухе. А заодно и самого себя.
Глава 3
С момента последней записи прошло почти два месяца. Сейчас я перечитываю прошлые строки и нахожу их сокрытыми пеленой отчаяния. Высокой ценой далось мне устроение симбиоза личности и новой реальности, и, наконец придя к соглашению, я испытываю некоторое равнодушие. В первые мои дни здесь я написал, что на Горе Мертвецов всё стремится к равнодушию, потому что это единственный способ принять происходящее. Что ж, тогда я не знал, что предсказываю и свою судьбу.
Кем выйду я из зарослей тёрна, думал я, видел в себе отчаяние и видел благо, и накалённую злобу, и стальное молчание. Я перепробовал внутри себя весь спектр эмоций и пропустил душу через эту мясорубку. Всяким трепыханиям приходит конец, и теперь я нахожу в этом успокоение. Вспоминая свои переживания, я протестую и не желаю обращаться к ним снова. Внутри у меня пустота, и в ней, на самом дне, спит дикий чёрный кот. И всякий раз, когда в эту пустоту хочет прорваться остаток пережитого, кот просыпается, злобно шипит и прогоняет то, что потревожило его сон.
Фронтовые линии стали для меня несбыточными. Была такая странная и подлая надежда, что настоящие бои, где противник сопротивляется, расставят всё по своим местам и снимут с меня груз ответственности. Но чья-то судьбоносная шутка сделала меня заложником этой крепости. Мой верный враг, теперь и надолго мы связаны паразитическими узами.
Лейтенант Форальберг. В моё подчинение поступило тринадцать человек – расстрельная бригада Горы Мертвецов. Я был удивлён, увидев среди них Кита Мэри. Этого парня здесь все зовут Святой Мэри – из-за его стремления скрасить жизнь осуждённым. Есть основания сомневаться в том, что его рассудок был до конца сформирован. Говорят, когда его забрали в солдаты, вытащив из каких-то позабытых трущоб, он не смог назвать своей фамилии, да её, наверно, и не было, и выдумал её сам, по имени матери. Своё же имя он объяснял так: с малых лет его звали Белым Китом – за цвет волос и большое туловище.
Есть среди моих подчинённых и Матей Разин – рыжий демон, громкий, но сдержанный сержант-правдоруб. Игнот, Софрон, Томаш, молодой Ивар, Гектор, Хара. Остальных я не запомнил: они из конвоя, и никаких разговоров с ними у меня не происходит. Солдаты бригады напомнили мне свору псов, принюхивающихся к новому вожаку. Прежнего забрали на линию огня – говорят, там началось какое-то движение. Итак, за мной окончательно закрепили должность палача и пригнали шакалов на подмогу. Человек привыкает ко всему, пора бы мне уже этому научиться.
Теперь мне нечасто придётся нажимать на спусковой крючок – это делают за меня другие. Расстрельная бригада приводит приговоры в исполнение, и эта процедура не входит в программу обучения рекрутов. Жертвы – осуждённые на казнь военные преступники, пленные враги, занимавшие офицерские должности, и все те, кто не может служить уроком для новобранцев. Этих держат на втором уровне заточения, в отличие от всех остальных, занимающих самый низший, третий. У каждого из таких приговорённых строгая дата расстрела, которой они сами, конечно, не знают, оттого день за днём живут в мрачном ожидании. На низшем уровне всё то же ожидание смерти витает в воздухе, но тех выбирают во многом произвольно. Софрон говорит, что все они чувствуют свою смерть. Верно, они ощущают её по шагам, по голосам охранников, по каким-то неясным вибрациям мироздания, видимым лишь им одним, и тут же меняются. Как будто заблаговременно исчезают из реальности, уходя в какой-то параллельный мир грёз, и становятся покорными, безмолвными и отрешёнными.
Моя бригада занимается пленными. Конвой, обход – мы встречаем их с дороги и провожаем в последний путь, до самого погребения. Некоторых хороним в лесу, большинство же забирает огонь. На полях за крепостью, в нелепого вида ангаре, стоит несколько печей. Это от них идёт тот самый дым, что я видел с тракта по дороге сюда. Этим занимаются Игнот и Томаш, они молчаливы, монолитны, и их психика кажется непрошибаемой. Ворчливый дед на старой телеге, который мне встречался раньше, Арон, заведует перевозкой. Я не знаю более мерзкого существа, чем он: его рот способен извергать только самые гнилостные слова, и порой мне кажется, что он давно лишился рассудка.
Есть и прочие бригады. Одни занимаются снабжением, другие подготовкой рекрутов. Офицеров на Горе Мертвецов ничтожно мало.
Внешний круг крепости, куда попадаешь сразу после ворот, состоит из приходящих гражданских. Люди из ближайших деревень и городков приторговывают тем, что способны предложить: едой, картами, выпивкой, табаком, собственным телом. Солдат пускают туда нечасто, но своё жалованье они там тратят подчистую.
Вот я и познакомился с Горой. Она живёт, и всем обеспечивает себя – без сомнений и угрызений – огромный монстр, свивший гнездо на вершине холма. Думаю, это моя конечная остановка. Это место требует темноты и равнодушия, и я чувствую, что готов и к тому, и к другому. Принесение ли это себя в жертву, исполнение ли чьей-то чёрной воли – я просто буду делать то, что от меня требуется, не больше и не меньше. Я не знаю, что ещё может предложить мне эта жизнь и каковы последствия усопшей морали. Усопшей ли, или раздроблённой под прессом войны? Я смутно чувствую, как щепы былых принципов скребутся внутри меня – острые, медлительные, смертельно уставшие от своей ненужности.
Конмаэл Форальберг всё больше свыкался со своими обязанностями на Горе Мертвецов. Непривычное становилось обыденным. Части его личности, изобилующие углами, которыми он постоянно ударялся о неподходящую реальность, стачивались и уходили, не мешая жить. Он приспосабливался, наполнялся равнодушием, привыкал отдавать приказы другим людям и своему разуму. Всё, что ему претило, отметалось, он приучил неугодные мысли уходить и не возвращаться, хоть краем рассудка и сознавал, что утрачивает нечто важное. Работать с условиями задачи, не погружаясь в размышления, – вот что было теперь основой его существования и спустя какое-то время стало вполне его устраивать.
На нижнем уровне тюрьмы было прохладно, но светло – множество ламп разгоняло сумрак. Улучшенная вентиляция, застланные полы и защищённые изоляцией стены – всё это было сделано в начале войны, чтобы заключённые не умирали раньше положенного срока. Но сырость всё равно проникала сюда осенью и зимой, и некоторые не доживали до расстрела. Было шумно от голосов. В воздухе, пополам с отвратными запахами, висело напряжение, такое плотное, что с каждым шагом всё сильнее чувствовалось сопротивление. Конмаэл впервые оказался в этом месте. С ним был рядовой Софрон, пожилой, спокойный и рассудительный человек, хромой, со шрамом от левого уха до подбородка.
Сейчас их задача была проста – выбрать одного пленного для новых рекрутов.
Люди в клетках сидели либо тихо, либо притворно тихо. Одни больными глазами внимательно следили за пришедшими, другие намеренно отворачивались, третьи выглядели отрешёнными. Конмаэл чувствовал себя потерянным. Ему казалось, что призраки умерших летают по коридору и трогают его своими бестелесными сущностями. Он ощущал, будто что-то постоянно касается его рук, спины, ушей и волос, и едва сдерживался, чтобы не начать отряхиваться. Офицер мерил шагами пространство вдоль решёток, заглядывал туда, силясь найти подсказку в карусели лиц, но никак не мог остановить свой выбор ни на одном из них. Пленники всё больше нервничали – кто-то плюнул ему под ноги, другой оскалился, третий был на грани истерики.
Видя замешательство Конмаэла, Софрон осторожно отвёл его к двери.