Теренс Уайт – Король былого и грядущего (страница 57)
Король Англии с трудом одолел двести восемь ступенек, ведших к башенной комнате Мерлина, и постучал в дверь. Волшебник был у себя вместе с Архимедом, сидевшим на спинке его кресла и пытавшимся отыскать корень квадратный из минус единицы. Он позабыл, как это делается.
– Мерлин, – задыхаясь сказал Король, – мне нужно поговорить с тобой.
Мерлин гневно захлопнул книгу, вскочил на ноги, ухватил свою палочку из дерева жизни и налетел на Артура, как на цыпленка, которого следовало загнать обратно в курятник.
– Убирайся отсюда! – завопил он. – Ты что здесь делаешь? Как тебе в голову такое взбрело? Ты Король Англии или не Король? А ну пошел из моей комнаты! Неслыханное дело! Немедленно вон, и пришли за мной кого-нибудь!
– Да ведь я уже здесь.
– Ошибаешься! – находчиво ответил старик, вытолкал Короля за дверь и захлопнул ее прямо перед его носом.
– Ну ладно! – сказал Артур и печально спустился по двумстам восьми ступеням.
Час спустя Мерлин явился в Королевскую Палату в ответ на вызов, переданный с пажом.
– Вот так-то лучше, – сказал он, с удобством усаживаясь на покрытый ковром сундук.
– Встань, – сказал Артур и хлопнул в ладоши, чтобы паж унес сиденье.
Мерлин, кипя от негодования, встал. Костяшки его стиснутых кулаков побелели.
– Так вот, по поводу того разговора о рыцарстве, – непринужденно начал Король.
– Не помню никакого разговора.
– Нет?
– В жизни меня так не оскорбляли!
– Так ведь я же Король, – сказал Артур. – Разве ты можешь сидеть в присутствии Короля?
– Чушь!
Артур захохотал не вполне подобающим образом, а его сводный брат, сэр Кэй, и старый опекун, сэр Эктор, вылезли из-за трона, позади которого они прятались. Сэр Кэй снял с Мерлина шляпу и водрузил ее на сэра Эктора, и сэр Эктор сказал:
– Ну, благослови, Господь, мою душу, я теперь негромант. Фокус-Покус.
Тут уже все рассмеялись, и немного погодя к ним присоединился и Мерлин, и послали за стульями, дабы можно было присесть, и откупорили бутылки с вином, дабы не вести беседы всухую.
– Видишь, – с гордостью сказал Артур, – я созвал совет.
Наступило недолгое молчание, ибо Артур впервые произносил речь и хотел собраться с мыслями.
– Так вот, – сказал Король, – касательно рыцарства. Я хочу поговорить о нем.
Мерлин мгновенно насторожился и уставился на Короля пронзительным взглядом. Пальцы его завились в узлы между звезд и таинственных знаков мантии, но он не пришел говорившему на помощь. Пожалуй, можно сказать, что этот миг был важнейшим в его карьере, – ради этого мига он прожил вспять Бог ведает сколько столетий, и теперь ему предстояло точно узнать, не прожил ли он их напрасно.
– Я все размышлял, – сказал Артур, – о Силе и Праве. Мне не кажется, что какие-то вещи должны делаться лишь потому, что ты можешь их сделать. Делать что бы то ни было следует, как мне кажется, потому, что ты это сделать
Никто не ответил.
– Ну вот, как-то раз мы с Мерлином беседовали на крепостной стене, и он сказал, что последняя наша битва, – в которой погибло семьсот крестьян-пехотинцев, – не такая уж и веселая штука, как мне представлялось. Конечно, если вдуматься, ничего занятного в сражениях нет. Я хочу сказать, что людей убивать вообще не следует, ведь так? Пусть лучше живут. Хорошо. Однако занятно другое – занятно, что Мерлин помогал мне побеждать в сражениях. Он помогает мне и сейчас, и мы вместе надеемся победить в сражении при Бедегрейне, когда до него дойдет дело.
– И победим, – сказал сэр Эктор, посвященный в тайну.
– Мне это кажется непоследовательным. Почему он помогает мне выигрывать войны, если война – такое дурное дело?
Ответа ни от кого не последовало, и Король заговорил с еще пущим волнением:
– Единственное, до чего я сумел додуматься, – сказал он, заливаясь румянцем, – это что я… что мы… что он… что он желал моей победы по какой-то серьезной причине.
Он остановился и взглянул на Мерлина. Мерлин отвернулся.
– И причина была в том, если я прав, – причина была в том, что если я, победив в этих двух битвах, смогу стать хозяином в моем королевстве, то я в дальнейшем сумею предотвратить сражения и как-то справиться с Силой. Я догадался? Правильно?
Волшебник не повернул головы, и руки его мирно лежали у него на коленях.
– Правильно! – воскликнул Артур.
И он заговорил так скоро, что едва сам поспевал за собой.
– Понимаете, – говорил он, – Сильный не прав. Но Сила, и немалая, бродит по свету, и с этим нужно что-то сделать. Это все равно как если бы Человек был наполовину добр и наполовину ужасен. Может быть, люди ужасны и больше чем наполовину, и, когда их предоставляют самим себе, они просто дичают. Возьмите теперешнего рядового барона, человека вроде сэра Брюса Безжалостного, который разъезжает по всей стране закованным в сталь и ради спортивного удовольствия делает, что ему заблагорассудится. Это олицетворение нашей норманнской идеи о том, что высшие классы обладают исключительным правом на власть, и никакое правосудие их не касается. Вот так начинает преобладать ужасная сторона человека, и возникают воровство, насилие, пытки. Люди обращаются в зверей. Однако Мерлин, как видите, помогает мне выиграть две моих битвы, чтобы я мог это прекратить. Он хочет, чтобы я навел порядок. Лот, Уриенс и Ангвис и все остальные – они принадлежат старому миру, они из тех, кто желает потакать своим прихотям. Мне придется расправиться с ними собственным их оружием, они навязали мне это оружие, потому что сила – главный мотив их жизни, и лишь после этого начнется настоящая работа. Понимаете, битва при Бедегрейне – это только предварительный шаг. Мерлин же хотел, чтобы я задумался о том, что будет после нее.
Артур снова умолк, ожидая замечаний или ободрений, но лицо чародея оставалось повернутым в сторону, и только сэр Эктор, сидевший с ним рядом, мог видеть его глаза.
– И вот до чего я додумался, – сказал Артур. – Почему бы не впрячь Силу – так, чтобы она служила Правоте? Я понимаю, что звучит это глупо, но я хочу сказать, что нельзя же делать вид, что Силы не существует. Она существует, в дурной половине человека, и пренебрегать ею невозможно. Ее нельзя просто отсечь, но, может быть, ее удастся направить – понимаете? – так, чтобы от нее была польза, а не вред.
Слушатели заинтересовались. Все они, за исключением Мерлина, наклонились вперед и слушали.
– Мысль моя в том, что если мы победим в предстоящем сражении и утвердимся в стране, то я образую своего рода рыцарский орден. Я не стану карать дурных рыцарей, не повешу Лота, я постараюсь вовлечь их в наш орден. Понимаете, надо так все устроить, чтобы это стало великой честью, вошло в моду и так далее. Чтобы всякому хотелось в него попасть. И затем я напишу клятву ордена, согласно которой Сила должна применяться лишь ради правого дела. Это ясно? Рыцари моего ордена будут странствовать по всему свету, по-прежнему облаченные в сталь и размахивающие мечами, – это даст отдушину для потребности рубиться – понимаете? – для того, что Мерлин называет духом лисьей охоты, – но они будут обязаны разить, лишь сражаясь за доброе дело: защищать от сэра Брюса девиц, исправлять сотворенное некогда зло, помогать угнетенным и тому подобное. Вам эта мысль понятна? Это позволит использовать Силу вместо того, чтобы сражаться с ней, позволит зло обратить в добро. Вот, Мерлин, это все, что я смог придумать. Я думал очень старательно и, скорее всего, надумал что-то не то, как обычно. Но я думал. И ничего лучше этого выдумать не смогу. Прошу тебя, скажи же хоть что-нибудь.
Волшебник поднялся, выпрямился, словно столб, раскинул в стороны руки, уставил глаза в потолок и произнес первые несколько слов из «Ныне Отпущаеши».
7
Ситуация в Дунлоутеане сложилась запутанная. Практически любая ситуация, к которой имел касательство Король Пеллинор, становилась таковой, даже на самом что ни на есть диком севере. Прежде всего, он был влюблен, – потому он и плакал в барке. Это он объяснил Королеве Моргаузе при первой возможности – дело было не в морской болезни, а в любовной.
Случилось же с ним следующее. За несколько месяцев до того Король охотился на Искомого Зверя на южном побережье Страны Волшебства, как вдруг эта зверюга бросилась в море. Она уплывала, и змеиная голова ее рассекала водную гладь, подобно головке ужа, и Король окликнул проплывавший мимо корабль, имевший такой вид, словно он отправлялся на завоевание Гроба Господня. На корабле обнаружились сэр Груммор и сэр Паломид, каковые по доброте душевной повернули судно и пустились преследовать Зверя. Втроем они достигли берегов Фландрии, где Зверь сгинул в лесу, и там-то, пока они отдыхали в гостеприимном замке, Пеллинор влюбился в дочь Королевы Фландрии. До поры до времени все складывалось отлично, – ибо избранницей Пеллинора оказалась особа средних лет, решительная, верная сердцем, умевшая стряпать, прекрасно ездить верхом и стелить постель, – однако надежды обеих сторон были сокрушены в самом начале появлением волшебной барки. Трое рыцарей взошли на нее и уселись – посмотреть, что будет дальше, поскольку не должно рыцарям уклоняться от приключения. Барка же сама по себе поспешно отчалила от берега, оставив дочь Королевы Фландрии в тревоге размахивать носовым платком. А перед тем как берегу вовсе скрыться из глаз, из леса высунулась морда Искомого Зверя, имевшая выражение, насколько можно было различить на таком расстоянии, еще более удивленное, нежели у Королевны. После этого они все плыли и плыли, пока не приплыли на Внешние Острова, и чем дальше они уплывали, тем сильнее недуг любви одолевал Короля, делая его общество совершенно невыносимым. Он проводил все время за писанием стихов и писем, кои невозможно было отправить, или рассказывая своим спутникам о принцессе, в семейном кругу прозванной Свинкой.