Тера Вейс – Когда падают фонари (страница 2)

– Ты не будешь долго? – спросила она, не отрываясь от плиты. Голос был ровный; в нём слышалась привычка не спрашивать того, что может разозлить.

Алина взяла тарелку с тёплой яичницей, сиднула и на долгую паузу замолчала, слушая, как ложка тихо царапает эмаль. Её пальцы неловко гладили край кружки, словно хотели найти тепло, которое не могло быть долгим.

– В лавку, – ответила она коротко. – Починить плеер.

Елена подняла глаза, и на её лице на секунду всплыла та самая внимательная усталость, которую Алина знала от рождения. Она не задала вопрос, который висел в комнате громче любого шума – зачем, что ищешь, почему опять – но её губы чуть дрогнули.

– Ты можешь попросить, чтобы посмотрели аккуратно, – сказала она мельком. – Не лезь сама.

Алина кивнула. Елена накрыла лишнюю тарелку пакетом и поставила рядом ложку, словно утверждая, что семья всё ещё хлебосольна. Они оба знали, что тарелка была символом, не реальностью. Она всегда оставалась пустой. Слова между ними были редки и аккуратно подобраны; где-то под слоем домашней практичности лежало неразрешённое.

На выходе Алина надела куртку брата. Она знала, что запах будет на ней весь день – чай, чем‑то влажным и знакомым. На улице узкие улочки уже наполнялись утренней суетой: лавки открывали жалюзи, где‑то за углом пропахло свежим хлебом, и море сдавало свои последние холодные вздохи ветру. Она шла по тропинке, которая вела через городской рынок и дальше к старой улице, где стояла лавка винтажной электроники – где старые вещи лежали в коробках и тихо потрескивали контактами.

Лавка стояла в низком доме с облупившейся вывеской. Дверь была тяжёлая; стекло в окне отражало её лицо кривым, будто напоминало, что всё старое и царапаное делает людей точнее. Воздух в помещении был насыщен запахом паяльника, машинного масла и недосыта старых радиопередач; где‑то в углу бормотал проигрыватель, лениво передавая трек, который мог быть из плейлиста Даниила.

За прилавком сидел мастер. Он был не похож на хозяина кофейни: на его руках были следы работ, пальцы узловаты, вокруг глаз – морщины, которые складывались в привычную улыбку, когда он увидел знакомую вещь. На фартуке у него были пятна – от бензина или от кофе – и пара очков свисала на цепочке.

– Чем могу помочь? – спросил он, не подавая голосу лишней торопливости.

Алина положила плеер на прилавок, и он щёлкнулся, как маленькая электроника, оставшаяся от другого времени. Сзади у плеера была царапина в форме звезды. Она отодвинула куртку, в которой всё ещё жил запах Даниила.

– Он глючит, – сказала она просто. – Иногда не включается, иногда песни пропадают.

Мастер взял плеер, покрутил в руках. Он был бережен и внимателен. Его пальцы заскользили по корпусу; он открыл крышку с удивительной легкостью, будто это было не чёртово устройство, а книга с потерянными главами.

– Хмм, – пробормотал он, и в голосе послышалась нота, которую Алина не могла назвать. – Есть метка. Смотрите-ка…

Он вынул тонкую бумажку, аккуратно подложенную между платой и батареей: на ней была рукописная строка и несколько отметок напротив треков. Почерк был угловат, но знакомый – кто‑то старался, кто‑то подчёркивал то, что ему было важно. Там были названия, которые для других ничего не значили, а для Алины были почти как адреса: «Причал», «Ночь у маяка», «Первый дождь», «Письмо для мамы» – и рядом крошечные крестики и точки, как знаки, что нужно помнить.

– Это… – мастер произнёс наконец. – Похоже на плейлист с пометками. Кто написал это?

Она не сразу ответила. Её сердце металось между радостью от находки и осторожностью.

– Даниил, – сказала она тихо. Слово вылетело без украшений.

Мастер взглянул на плеер внимательнее, словно сравнивая буквы с давно сложенными картами. Он сдвинул очки на лоб и улыбнулся, у его рта застыла знакомая мягкость.

– Даниил Д., – сказал он. – Я его видел. Приносил сюда старые телефоны, просил починить магнитолу. Он любил странные записи. Да и музыка у него – не из тех, что по радио крутят. Местная смесь, что ли.

Алина присела на стуле у прилавка. Её пальцы легли на бумажку, как будто хотели снова прочесть линии, которые уже знали ответ. Сказать матери было бы сложно: она всё равно рано или поздно догадалась бы, что что-то происходит.

Мастер подключил плеер к компьютеру на служебном столе; на мониторе всплыл каталог файлов. Он пробежал глазами, потом нахмурился и, не отрываясь, запустил один файл. В мастерской на миг повис шум, как будто все старые радио одновременно услышали одну станцию.

Звук был тихим: шум ветра, далёкий сигнал корабельного гудка и чья‑то тяжёлая, приглушённая речь. Сначала нельзя было разобрать слова – они держались где‑то между частотами. Потом голос, хрипловатый и почти скрытый от записи, произнёс фразу так тихо, что она казалась адресованной только к металлической части плеера.

– Встретимся у маяка, – раздалось, и в словах было что‑то неуверенное и одновременно решительное.

Алина почувствовала, как воздух между ней и мастером сжался. В её груди что‑то щёлкнуло – не наполняясь радостью и не растворяясь в страхе, а вставая в ровную линию вопроса. У маяка. Там, где он чаще всего стоял. Там, где его видел Макар. Там, где оставалась его тень, которая больше не была просто тенью.

– Это запись? – спросила она, голос едва слышный.

Мастер кивнул. Его взгляд стал каким‑то осторожно искренним, как у человека, который решает, открыть ли чужую шкатулку с памятью.

– Хочешь копию? – осторожно спросил он. – Или отдам оригинал.

Алина уставилась на экран, где волны звука ещё медлили. Она поняла, что сейчас может стать тем, кто пойдёт к маяку; или тем, кто не пойдёт, и будет носить это в себе, как тяжёлый амулет. Ноги под ней пощипывали, как будто не выдерживала усталость, а голос в записи снова шепнул, и от этих слов зависало её решение, идти дальше или нет.

Она провела пальцем по корпусу плеера так, будто проверяла, не осталась ли там ещё какая‑то путевка. Её губы сжались, и в них было ничтожно мало слов.

– Дай мне запись, – сказала она наконец. – И скажи, если кого‑то ещё слышал.

Мастер снова кивнул и потянулся за флешкой. Но пока он тянулся, из динамиков до последней ноты проскользнуло одно слово – место, которое теперь звало её как маяк зовёт корабль – и в доме на улицу, где начнётся их поиск, уже тихо подъёмом легла надежда. На записи, точно слышно, прозвучало: «у маяка».

Глава 3

Поздний полдень на пирсе был похож на развернутую фотокарточку: солнце делало белые блики на воде, чайки кричали по срывкам, и от маяка тянуло горячим воздухом и старым креозотом. Они шли молча по скрипящим доскам – Алина держала плеер в кармане куртки брата, Макар щёлкал фонариком, будто просто проверял, работает ли он. Показалось, что город отдалился: за спинами осталась улица с продавцами, а перед ними – открытая вода и длинный ряд столбов, к которым были привязаны рыбацкие канаты и чужие истории.

На причале было людно по‑летнему: кто‑то чинно сушил сети, двое подростков спускали с борта старую доску для серфинга, женщина с собакой закуривала на лавочке и смотрела в сторону маяка, как будто искала там кого‑то уже знакомого. Но у самого маяка, где камни были выбелены от соли, нашлось их укромное место – несколько метров скамьи и старый столик, лента краски облупилась, и доски мелко скрипели от каждой волны.

– Звучит, как дом, – сказал Макар, садясь и постукивая пальцами по корпусу плеера, чтобы проверить, не заела ли плёнка. Его пальцы пахли рыбой и солнцем; на губах играла та самая дерзкая улыбка, которая всегда смягчала серьёзное. – Слушаем тут или ставим динамик и делаем шум на весь причал?

Алина уселась рядом, не убирая куртку брата. Куртка висела на ней так, будто дед Дианил всё ещё мог вот‑вот появиться, сунуть руки в карманы и сказать что‑то про последние аккорды. Она вынула наушники и предложила один провод Макару; он взял, привычно намотал провод на палец и вложил наушник в ухо небрежно, как будто вёл разговор через щекотку.

Они слушали сначала ничто не требующие треки: местные брид‑песни, полузабытое электрогитарное соло, запись с рынка – все эти строчки в плеере были отпечатками чьей‑то жизни. Песня за песней. Плеер работал ровно, как сердце, о котором старались не думать вслух. Макар иногда подталкивал рукой её плечо и рисовал светом фонарика на воде – вытягивал луч в сторону маяка, и на волнах появлялись короткие, неустойчивые полосы, похожие на подписи.

Когда трек сместился, началось что‑то другое: фоновый шум, шелест ветра и звук, похожий на голос через рваную рацию. Сперва Алина думала, что это очередное смещение, попытка художника набросать атмосферу. Но голос стал чётче, тихим и каким‑то близким, и в нём была та самая сломанная интонация, по которой она знала Даниила лучше, чем по любому слову в его письмах.

– Али… – прошептал голос в наушнике, и от этого шёпота у неё внутри напряглась что‑то новое: не страх и не облегчение, а долгий, тонкий страх, который можно было выдержать только рядом с кем‑то. Голос обрывался, как будто кто‑то нажал на кнопку и тут же отдернул её рукоять.

Макар замер. На его лице мгновенно показалась серьёзность, которую он прятал редко, и он сдвинул наушник так, что его правое ухо было пусто. Он убрал фонарик в ладонь и направил узкий луч на плеер, будто хотел подсветить пластинку, на которой высветилось имя.