Теодор Томас – Собрание сочинений. Врата времени (страница 9)

Деревня оказалась поселком при железнодорожной станции. По обеим сторонам пути теснилось десятка три домиков, лавчонок и складов. На каждом красовалась вырезанная из дерева и пестро размалеванная фигурка духа-хранителя.

Офицер почтительно проводил девушку к пассажирскому вагону и помог ей войти. На американцев его вежливость, увы, не распространилась – он прорычал, что их место, дескать, тремя вагонами дальше. Не желая признаваться, что понял приказ, Ту Хокс молчал, и солдаты тычками погнали их вдоль состава, грубо втолкнув в какое-то подобие теплушки.

Тяжелый, спертый воздух ударил им в нос, отовсюду приподнимались, с любопытством приглядываясь к новичкам, лежавшие вповалку на соломе раненые солдаты. С превеликим трудом Ту Хокс отвоевал достаточно места чтобы уложить больного товарища, и отправился на поиски воды. Сопровождать его вызвался уже немолодой солдат с замотанной грязным бинтом рукой и повязкой на голове, сквозь которую проступала кровь. В здоровой руке солдат сжимал нож и не уставал напоминать Ту Хоксу, что не замедлит пустить его в ход при малейшем намеке на попытку к бегству. И в подтверждение своих слов весьма выразительно изображал, как перережет Ту Хоксу глотку. То ли назначенный, то ли добровольный надзиратель не отходил от них ни на шаг до самого Эстокуа – столицы и конечной станции.

Дорога растянулась на пять суток: поезд едва тащился, часами простаивал на запасных путях, пропуская двигавшиеся на запад воинские эшелоны. Весь первый день пути раненым и больным не дали ни капли воды. О’Брайен, у которого снова начались приступы, был так плох, что сидевший рядом Ту Хокс с ужасом ждал скорого конца его мучений. Наконец поезд остановился вблизи небольшой речки, и те, кто мог ходить, сломя голову бросились из вагона, похватав все, что только можно наполнить водой.

Духота, вонь и стоны превращали вагон в камеру пыток. У лежавшего рядом с О’Брайеном человека началась гангрена. Запах гниющей плоти был так ужасен, что несмотря на голод Ту Хоксу кусок в горло не лез. Наконец несчастный умер, и раненые, не дожидаясь станции, выбросили его тело из вагона.

Удивительно, но на третий или четвертый день такого пути О’Брайен начал поправляться. Когда поезд доплелся до Эстокуа, жар и озноб уже отпустили сержанта.

Бледный, слабый и отощавший, похожий скорее на тень прежнего О’Брайена, он все-таки сумел справиться с болезнью. Ту Хокс так и не понял, была ли тому причиной природная живучесть ирландца, или сыграли роль таблетки санитара; возможно, помогло и то и другое. Не исключено, что свалившая О’Брайена болезнь вовсе и не была малярией. Так или иначе, он поднялся на ноги – и только это имело значение!

7

Поезд встретила бушевавшая над полуночным Эстокуа гроза. Лежа в темноте теплушки, Ту Хокс сквозь узкие щели окошек под самой крышей видел только ослепительные вспышки ветвящихся молний.

После томительных часов ожидания Ту Хокса вытолкнули из вагона, накинули на глаза повязку и связали руки за спиной. Оскальзываясь в чмокающей под ногами грязи, он сделал несколько нерешительных шагов, тяжело влез в машину, подбадриваемый ударами, и, прислонившись к борту, опустился на скамью. Рядом, задев лейтенанта плечом, грузно плюхнулся связанный О’Брайен. Барабанная дробь дождя над головой подсказала, что их везут в крытой машине.

– Куда они волокут нас? – Голос сержанта прозвучал слабо и безнадежно.

Ту Хокс ответил, что вероятнее всего – на допрос. Ему очень хотелось верить, что цивилизация в какой-то мере смягчила принятые у индейцев методы обращения с пленными. Впрочем, кто сказал, что «цивилизованность» исключает жестокость? Ту Хокс достаточно хорошо знал историю собственного мира и не забыл, как цивилизованные народы двадцатого столетия обращались с покоренными народами и побежденными врагами; их методы были ничуть не гуманнее варварских обычаев древности и средневековья.

Минут через пятнадцать машина остановилась. Те же грубые руки сдернули О’Брайена и Ту Хокса со скамьи, накинули им на шеи петли и повели куда-то – сперва вверх по лестнице, потом по длинному коридору и снова по лестнице, круто уходившей вниз. Ту Хокс молчал, О’Брайен тихо ругался. Рывок петли на шее заставил их остановиться. Заскрежетала дверь, и их толкнули вперед. Спустя мгновение кто-то сорвал повязки. В глаза ударил яркий свет висевшей под потолком голой электрической лампы.

На секунду ослепленный, Ту Хокс моргнул, сгоняя слезу. Они находились в комнате с высоким потолком и унылыми неоштукатуренными стенами, сложенными из блоков темного гранита. Лампа над головой погасла. Вспыхнула другая, настольная, развернутая прямо в лицо пленникам. У стола стояли несколько людей, затянутых в одинаковую темно-серую форму, с одинаковыми короткими стрижками и холеными руками.

Увы, Ту Хокс не ошибся: их действительно привели на допрос. И столь же увы, им совершенно не в чем было признаваться. Правда была настолько невероятной, что дознаватели не смогут поверить ни единому слову. Их рассказ они сочтут всего лишь неумной выдумкой одуревших от ужаса перкунианских шпионов. Да и чего еще можно было ожидать? Разве было бы иначе, попадись человек из этого мира в руки контрразведки на Земле Ту Хокса? Никакой контрразведчик – ни американец, ни гестаповец – не поверил бы подобному бреду. Да что там – и сам Ту Хокс не поверил бы…

И все же Ту Хоксу пришлось говорить. Молчание на допросах обходится дороже любого вздора. А серые следователи знали толк в методах дознания. О’Брайену еще повезло, если вообще тут можно было говорить о везении: вконец измотанный болезнью, он почти в самом начале допроса потерял сознание. О притворстве не могло быть и речи – серые профессионалы поняли это быстро, и ирландца за ноги выволокли прочь. Теперь вся энергия и изощренная изобретательность серых мундиров обратилась на Ту Хокса. То ли они были так твердолобы, то ли им позарез требовался разоблаченный шпион, но пытки продолжались с удвоенной силой, хотя уже давно было ясно: никакой он не перкунианец.

Скрипя зубами, Ту Хокс терпел всё – лишь это могло спасти. В давние времена краснокожие на его Земле чтили мужество у пыточного столба. Изредка сохранивших достоинство врагов даже щадили, а еще реже – принимали в свое племя.

Хватило его, впрочем, ненадолго. Ирокезские предки, молчаливо терпевшие любую боль, огорчились бы за Ту Хокса. Предки могли молчать, петь или даже осыпать своих врагов оскорблениями. Видимо, у них было больше мужества. Лейтенант же просто начал кричать. Крик не мог ни спасти, ни помочь, но дал хоть какой-то выход боли и отчаянию. Да и что можно было сделать еще, валяясь под ногами мучителей?

Шесть раз он терял сознание. Приходил в себя от льющейся в лицо ледяной воды. Снова и снова повторял свою историю и клялся, что каждое сказанное им слово – правда. В конце концов Ту Хокс уже сам перестал понимать, что срывалось с разбитых губ. Но одно он знал твердо: в его криках не было мольбы о пощаде. И наконец, собрав последние силы, Ту Хокс проклял своих истязателей, прохрипев им в лицо, что нельзя терпеть на земле таких ублюдков и как только он сможет добраться до них, месть его будет жестока.

После этого он мог лишь стонать, и вскоре все окружающее словно взорвалось, растворившись в кровавом тумане.

Когда он очнулся, все тело его стонало от боли, но странно: это был как бы отзвук перенесенных им мучений. Жуткие воспоминания о комнате с гранитными стенами теснились в его голове, и он искренне пожелал себе смерти, холодея от одной мысли о новом допросе. Но затем невольно подумал о людях в серых мундирах с равнодушным упорством терзавших его, – и ему отчаянно захотелось выжить. Хотя бы ради одного – мести. С этой мыслью он снова провалился в забытье, а очнувшись, почувствовал, как кто-то осторожно пытается влить ему в рот прохладную кисловатую жидкость. Он открыл глаза и увидел женщин в длинных темных платьях, с белыми лентами в волосах. На все его попытки спросить, где он, они отвечали успокаивающими жестами и просьбами не волноваться, быстро и ловко меняя опутавшие его с ног до головы бинты. Руки их были мягки и нежны, но даже легчайшее касание отзывалось внутри такой болью, что он снова потерял сознание. Обморок, видимо, длился долго – когда он в следующий раз открыл глаза, ему опять меняли повязки, протирая тело обезболивающим раствором.

Теперь он до тех пор повторял свой вопрос, пока одна из женщин не ответила, что беспокоиться ему больше не о чем, он в спокойном и безопасном месте и никто никогда больше не сделает ему больно. Что-то словно сломалось в нем, и он заплакал. Женщины молча стояли рядом, опустив глаза, и было неясно, смущены ли они неожиданной истерикой, или им просто жаль его. Потом он снова погрузился в тяжелый долгий сон…

Проснувшись, Ту Хокс не мог оторвать голову от подушки. Слабость и темнота, словно его чем-то опоили; тупая бездумная тяжесть в мозгу, во рту пересохло. Только к вечеру, после нескольких безуспешных попыток, ему удалось сползти с постели и встать на ноги. Пошатываясь, Ту Хокс направился к двери. Никто не сказал ему ни слова, никто не пытался удержать, и он сумел добраться до соседней палаты и даже поговорить с теми, кто там лежал. Охваченный ужасом, вернулся Ту Хокс на свою койку. Лежавший рядом О’Брайен заметил его окаменевшее лицо. Повернув голову, он тихо спросил: