Теодор Томас – Собрание сочинений. Врата времени (страница 107)

Я протер стойку.

– Ну как, по-прежнему выгодно быть матерью-одиночкой?

Пальцы Матери-Одиночки стиснули стакан – казалось, он сейчас бросит им в меня. Я опустил руку под стойку, нащупывая дубинку. При темпоральной манипуляции стараешься учесть все, но при таком количестве факторов зря рисковать не стоит.

Он едва заметно расслабился, точнее, едва заметно – для не прошедших спецподготовку на курсах Темпорального Бюро.

– Не злись. Я всего лишь спросил, как бизнес. Если не нравится, считай, что я спросил о погоде.

Он кисло посмотрел на меня.

– Бизнес в порядке. Я строчу, они публикуют, я ем.

Я налил и себе, наклонился к нему через стойку.

– Между нами говоря, ты неплохо сочиняешь – я читал эти «признания». Тебе просто здорово удается понять женскую точку зрения.

Это был риск – он никогда не называл своих псевдонимов. Но он достаточно завелся, чтобы услышать только конец фразы.

– «Женская точка зрения!» – фыркнул он. – Да, кто-кто, а уж я ее знаю! Кому как не мне знать…

– Да?.. – с некоторым сомнением спросил я. – Сестры?..

– Нет. И если я расскажу, ты не поверишь.

– Ну-ну, – кротко сказал я, – бармены и психиатры знают, что нет ничего более диковинного, чем правда. Если б ты, сынок, слышал истории, какие довелось выслушать здесь мне, – ты бы разбогател. Невероятные дела случаются, знаешь…

– Ты даже представить себе не можешь, что такое «невероятно».

– Да ну? Нет, сынок. Меня ничем не удивишь – что бы ты ни рассказал, я скажу, что слыхал истории и почище.

Он опять фыркнул.

– Хочешь поспорить на все, что осталось в бутылке?

– На целую. – Я поставил на стойку полную бутылку.

– Ну…

Я махнул своему помощнику – мол, поработай за двоих. Мы были на самом конце стойки; тут у меня уединенный уголок с одним только табуретом, а чтобы никто не мешал, я заставляю стойку возле этого места банками пикулей и прочим. Несколько клиентов у другого конца стойки смотрели бокс по телевизору, один выбирал пластинку в музыкальном автомате. Нам никто не мешал – полный интим, как в постели.

– Ладно, – начал он. – Начать с того, что я ублюдок. Выражаясь культурно (он что, ожидал, что я усмехнусь?) – внебрачный ребенок. Мои родители не были женаты.

– Ну и что? – пожал я плечами. – Мои тоже.

– Когда… – он замолк и впервые посмотрел на меня по-человечески. – Правда?

– Правда. На все сто процентов. И кстати, – добавил я, – в моей семье никто никогда не женился. И все поголовно – внебрачные дети, ублюдки, если угодно.

– Не пытайся меня переиграть. Ты-то сам женат! – Он показал на мое кольцо.

– А, это… – Я показал кольцо поближе. – Оно только похоже на обручальное; я ношу его, чтобы отваживать бабцов. (Колечко это я купил по случаю у коллеги-оперативника. Антикварная вещь: он привез ее из дохристианского Крита.) Видишь – это Уроборос… Мировой Змей, пожирающий свой хвост вечно и без конца. Символ Великого Парадокса.

Он едва удостоил колечко взглядом.

– Ну, если ты правда незаконнорожденный – ты знаешь, каково это. Когда я был маленькой девочкой…

– Эй, – перебил я, – я не ослышался?

– Кто из нас двоих рассказывает?.. Так вот, когда я был маленькой девочкой… Слушай, тебе когда-нибудь приходилось слышать о Кристине Йоргенсон? Или о Роберте Коуэлл?

– Э-э… изменение пола? Ты что, хочешь сказать…

– Не перебивай, не то не стану рассказывать. Я был подкидышем, меня оставили в кливлендском приюте, когда мне был всего месяц от роду. В тысяча девятьсот сорок пятом. И когда я был… я была маленькой девочкой, все время завидовала детям, у которых есть родители. Позже, когда я узнала, что такое секс… а в приюте, можешь мне поверить, такие вещи узнают рано…

– Я знаю.

– …Я поклялась, что у моих детей будут и папа, и мама. Благодаря этой клятве я осталась нетронутой – для приюта это почти подвиг. Мне пришлось научиться драться. Когда я стала старше, то поняла, что шансов выйти замуж у меня очень немного, по тем же причинам, по каким меня никто не удочерил. Лошадиное лицо, кроличьи зубы, плоская грудь, волосы сосульками.

– Ты выглядишь не хуже меня.

– Да кого волнует внешность бармена? Или писателя? Но когда берут ребенка из приюта, то выбирают маленьких голубоглазых, золотоволосых дурочек. Позже ребятам нужны груди буфером, смазливая мордашка и манеры типа «о, какой ты классный, крепкий парень!» – Он пожал плечами. – Я не могла тягаться с такими девицами. И потому решила идти в ДЕВКИ-КИСКИ.

– А?

– Добровольческий Естественнотехнический Военизированный Корпус Исполнительниц – Команда Индивидуального Содействия Космонавтам-Истребителям. Теперь это называется Армейская Нестроевая Группа Евгеники и Лечебной Обработки Чинов Космического Истребительного Легиона… как-то так. «Космические Ангелы», знаешь?

Я знал оба названия. Правда, в мое время эта элитная космическая военная служба зовется иначе – Боевой Легион Ясельной Дестрессизации Истощенных Космонавтов-Истребителей. В темпоральном прыжке изменение значения слов и появление новых терминов – это главная головная боль. Вот, например, знаете ли вы, что словами «станция обслуживания» когда-то обозначалось место продажи нефтяных фракций? Помнится, как-то, когда у меня было задание в Эре Черчилля, одна дама сказала мне: «Я буду ждать вас на станции обслуживания за углом». Это значило вовсе не то, о чем вы подумали; на тогдашних станциях обслуживания кроватей не было.

Он продолжал:

– Как раз тогда пришли к заключению, что нельзя отправлять мужчину в космос на месяцы и годы без возможности расслабиться, сбросить напряжение. Помнишь, может, как голосили тогда пуритане? Мало кто отважился вступить в Корпус, и это здорово повысило мои шансы. Девицы должны были быть порядочными, желательно – именно девицами, поскольку с нуля учить всегда проще, чем переучивать; они должны были быть умственно выше среднего уровня и эмоционально уравновешенны. Но большинство волонтерок были старый потаскухами или невротичками, которым грозило сумасшествие после десяти дней в космосе. Внешность моя была ни при чем: если меня принимали на службу, то поправляли мои зубы, делали волосы волнистыми и пышными, учили походке, танцам, умению внимательно и ласково выслушивать мужчину и многому другому – плюс, естественно, основной специальности. При необходимости в ход шла пластическая хирургия – «Ничего не пожалеем для наших храбрых парней!».

И это еще не все: они заботились, чтобы сотрудница не забеременела во время срока службы, а после увольнения замужество было гарантировано почти на сто процентов. У «ангелочков» сейчас то же самое, они выходят за космонавтов – им легко найти общий язык.

Восемнадцати лет меня определили на должность «помощницы матери-хозяйки». Разумеется, я была нужна как почти дармовая прислуга, но я не возражала – все равно на службу принимали только с двадцати одного года. Я работала по дому и посещала вечернюю школу, говорила, что продолжаю изучать машинопись и стенографию, а на самом деле записалась на курс «Обаяние» – чтобы повысить шансы на вступление в корпус.

А потом я встретила этого мошенника. Сотенными бумажками карман у него был просто набит. – Мать-Одиночка скривился. – Я говорю буквально: как-то он показал мне толстенную пачку сотенных и сказал: бери, мол, сколько надо. А я не взяла, потому что он мне понравился. Это был первый мужчина, который был со мною ласков и притом не пытался стянуть с меня трусики. Чтобы чаще с ним встречаться, я бросила вечернюю школу. И это были самые счастливые дни моей жизни!.. Ну а потом… Однажды ночью, в парке, я и сняла трусики.

Он умолк.

– И что потом? – осторожно спросил я.

– И потом ничего! Больше я его не видела. Он проводил меня домой, сказал, что любит, поцеловал на прощание… и больше не появлялся. – Мать-Одиночка помрачнел. – Если б нашел – ей-богу, убил бы мерзавца!

– Да, – с сочувствием сказал я, – я хорошо представляю, каково тебе было. Но убивать его… В общем дело-то житейское, естественное. Хм-м… ты ему сопротивля…лся?

– А?.. При чем здесь это?

– Очень даже при чем. Может быть, он и заслуживает, чтобы ему сломали одно-два ребра – за то, что он тебя бросил, но…

– Он заслуживает, чтобы ему все кости переломали! Погоди вот, сейчас расскажу. Короче, никто не узнал, а я решила, что все к лучшему. Я его не любила по-настоящему и, думаю, никого уже не полюблю. А после этой истории я еще больше захотела вступить в ДЕВКИ-КИСКИ; девственность там была не обязательна, хотя и желательна, так что я не особо расстроилась. Но скоро юбки стали мне жать.

– Забеременела?

– И еще как! Мои скряги делали вид, что ничего не замечают, пока я могла работать, а потом вышвырнули, и обратно в приют меня уже не взяли. И я приземлилась в палате благотворительной больницы и таскала горшки, пока мне не пришло время рожать. И в один прекрасный вечер уснула на столе – «расслабьтесь и глубоко дышите: раз, два…» – а проснулась в кровати, и ниже груди у меня была точно сплошная деревяшка. Тут входит мой хирург и весело так, сволочь, спрашивает: «Ну-с, как мы себя чувствуем?»

«Как египетская мумия», – говорю.

«Естественно: вы в бинтах, действительно, не хуже мумии, и нашпигованы лекарствами, чтобы не болело. Все будет в норме, но кесарево – это вам не заусеницу обрезать».

«Кесарево?! Док… мой ребенок погиб?!»