Теодор Томас – На последней странице (страница 35)
Диэню вспомнилась Дея. Чудесная Дея, которая снилась все эти долгие годы полета. Дея, с ее темно-зелеными лесами и голубовато-серыми, а подчас фиолетовыми морями. Вспомнилась старенькая мать, которая провожала сына в этот далекий путь. Он вспомнил и свою невесту Сету, золотоволосую, стройную, с лукавой улыбкой на губах.
«Сета! Через семь лет я должен был вернуться домой… Я попрощался тогда наспех — не знал, что это наша последняя встреча. Только хотел сказать: «Помни!», но не смог… Неизвестно почему, но не смог…»
Неожиданно Диэнь почувствовал словно бы легкое дыхание ветерка.
«Что это? Я же в скафандре… Наверное, умираю…»
Диэнь не боялся смерти. Ему было просто обидно, что материалы, собранные во время экспедиции, пропадут.
Диэню показалось, что он летит в неизвестность. Хотелось раскрыть глаза и бросить последний взгляд на планету, на ее огромное светило, но сил не было. Вдруг он почувствовал необыкновенную легкость. Попробовал подняться, встал, вскоре быстро шел снова на восход, где в дымке вырисовывались какие-то строения.
Дышалось свободно, легко. Показатель кислорода в баллонах… поднимался! Все еще не веря тому, что случилось, Диэнь ускорил шаг.
Вот уже перестала мигать красная лампочка, загорелась желтая, потом зеленая… Теперь кислорода хватит надолго. Строения на горизонте стали четче и уже не казались серыми, а приобрели приятный светло-зеленый оттенок.
«И все же почему я жив? Почему?»
…Планета доживала последнее тысячелетие. Когда-то давным-давно она приняла первых переселенцев с Земли, которые ринулись обживать космос. Здесь, на этой планете, люди прожили долгие сотни лет, пока неожиданная вспышка голубого светила не стала причиной ее медленной гибели. И тогда они решили лететь дальше. Диэнь не знал, что планета приняла сигналы бедствия, посылаемые рацией, ретранслировала их в открытый космос, а ему отдает остаток кислорода. Он был ее гостем, как те, память о которых она сохранила навсегда.
Скоро сюда прилетят земляки Диэня. Они не спасут обреченную планету, но каждый из них будет всю жизнь помнить о ней, как о матери, которая ценой своей жизни спасает жизнь сына.
Перевел с украинского А. АФАНАСЬЕВ
Д. Давков
(Кривой Рог)
Обида
Они сидели на берегу океана. Была ночь, огромная луна задумчиво глядела на них сверху, а по лениво перекатывающимся волнам тянулась золотистая мерцающая дорожка. Они встречались уже несколько месяцев, но впервые — ночью. Она была очень занята в последние дни: рассчитывала маршрут межгалактической экспедиции к альфе Центавра, но все равно пришла. Ей казалось, что сегодня Он обязательно скажет ей что-то очень важное.
Сначала Он долго молчал, изредка поглядывая в ее сторону. Молчала и Она, боясь нарушить тот неуловимый контакт, который устанавливался между ними. Наконец Он заговорил. Она никогда не понимала его странную тягу к философии, а уж сейчас это было бы совсем некстати. Но Она знала, что ему нужен какой-то подход к основному разговору, и вежливо слушала его пылкую, взволнованную речь. Ее сердце замерло, когда Он от далеких светил перешел к Солнцу, а затем к Земле.
— Кто мы? — спрашивал Он. — Мы — разум Вселенной, но кто создал нас?.. Может быть, не тот, кто создал эти миры… Мы, например, создаем механизмы, чтобы они работали на нас. Наша цель — создать аппараты такие же совершенные и универсальные, как мы… Чтобы они были разумны, подобно нам… А они, само собой разумеется, должны создавать другие машины, гак сказать, свое потомство…
Она вздрогнула и почувствовала, как где-то внутри поднимается большое и теплое чувство.
— Мы стремимся воссоздать в них, — продолжал Он, не замечая ее состояния, — как бы самих себя… Но, совершенствуясь, их разум может воспротивиться… Где же выход? Значит, мы должны постоянно их контролировать, вносить поправки в их мышление…
— Я не понимаю… — с досадой перебила Она.
— Сейчас поймешь, — оживился Он. — Представь, что на нашей планете была однажды какая-то цивилизация… Непонятная для нас… духовная, что ли… Может, даже из совершенно другого состояния материи, и в один прекрасный день она исчезла…
— Куда? — вздохнула Она.
— Да никуда… Она, так же как и мы, создавала машины все совершеннее и совершеннее, пока те не превзошли их в мышлении и работоспособности…
— Ну а как же физические законы?
— Мы познаем только то, что позволяет воспринять наша логика… Я давно понял это, понял сам… Из неживого не может возникнуть живое!
— А как же чувство красоты, наконец, любовь?..
— Любовь нужна только для продолжения рода!
— Ну хватит! — Она вскочила. — Ты… просто бесчувственный чурбан!
Она быстро двинулась прочь, еле сдерживая слезы, обиженно покачивая телескопической антенной и тяжело переваливаясь с гусеницы на гусеницу.
Рисунок И. Айдарова
Михаил Кагарлицкий,
г. Ташкент
Аттракцион
Рисунок А. Пашкова
Гардин вошел в артистическую уборную вместе с гулом аплодисментов, доносившихся с арены. Посреди комнаты, заставленной раскрытыми ящиками из-под аппаратуры, спиной к двери стоял невысокий лысоватый мужчина и, близоруко щурясь, разглядывал афиши. На звук шагов он повернулся и шагнул навстречу, протягивая Гардину обе руки.
— Здравствуйте… Стекольников… Федор Афанасьевич…
— Гардин… Артур Иванович. — Гардин кивнул на плетеный стул, что стоял возле высокого бутафорского столика. — Слушаю вас.
— Видите ли, Артур Иванович, — нерешительно начал Стекольников, осторожно опускаясь на стул, — у меня к вам… несколько деликатное дело… но очень важное для меня и моих коллег. — Он замолчал и внимательно посмотрел на Гардина. Тот выжидательно молчал. — Я возглавляю лабораторию в научно-исследовательском институте перспективных проблем… Мы занимаемся чрезвычайно важными вопросами, решение которых перевернет современный взгляд на физику и биологию. И только мы хотели перейти к более широкой программе исследований, как тут появляетесь вы с вашими… фокусами.
— Не очень понятно, — улыбнулся артист. — Номер у меня первоклассный — гвоздь программы.
— Вот именно, — огорченно вздохнул Стекольников. — Наш лучший аспирант Алферов за полчаса взглядом еле-еле спичку на считанные миллиметры передвигает, а у вас стулья под куполом летают, чемоданы к зрителям на колени прыгают… Я понимаю, конечно, что все у вас напичкано электроникой, действуют сильнейшие электромагнитные поля и прочие технические штучки… словом, фокусы. Но нам-то от этого не легче! Нам смету на эксперименты не утверждают да еще смеются над нами… Вы, говорят, лучше Гардина пригласите, чем чепухой заниматься! Ужас… — Стекольников суетливо расстегнул старенький портфель и, достав толстую папку, перевязанную бечевкой, положил на стол и прихлопнул ладонью. — Здесь расчеты и результаты экспериментов. Пусть у нас миллиметры, но зато это научно обоснованный результат. Научный факт, если хотите…
— Ну а от меня что требуется? — нетерпеливо спросил Гардин, порядком уставший от этого поклонника телекинеза.
— Уберите из программы трюки с передвижением предметов! — с мольбой произнес Стекольников, комкая в руке платок. — Ну… хотя бы на время, пока смету нам не утвердят…
— Вы с ума сошли! — перебил Гардин. — Убрать из программы самый лучший номер?
— Уберите эти ваши трюки, — нудно тянул Стекольников. — Вы талантливый человек, еще что-нибудь придумаете… Другое.
— Нет. — Гардин встал, давая понять, что разговор окончен.
— Но все же знают, что это только фокусы… Дайте возможность институту работать.
— Я никому не мешаю. И потом, мне кажется, что ваши эксперименты недостаточно продуманны…
— Пусть мы оперируем миллиметрами, но зато честно. У наших аспирантов нет ни компьютеров, ни электромагнитов под полом, ни технического образования! — Стекольников вскочил со стула, безмолвно шевеля белыми губами, потом махнул рукой и выбежал из комнаты.
— Товарищ Стекольников! Федор Афанасьевич! — Гардин выглянул в коридор. — Постойте.
Ответом был громкий удар двери, ведущей в большое фойе.
— Рассеянный, как все ученые! — усмехнулся артист и посмотрел на забытую Стекольниковым папку. Под его взглядом большая толстая папка медленно поползла по столу, потом поднялась в воздух и, хлопнув хвостиками бечевки, вылетела в открытую форточку.
Г. Уилсон,
американский писатель
Клякса
Когда Реджинальд Арчер впервые увидел ее, она была совершенна по простоте. И выглядела так:
Просто клякса. Черная, немного неправильная. Как видите, обычная, непритязательная клякса.
Она располагалась на ослепительно белой скатерти, устилавшей обеденный стол, в трех с половиной дюймах от подставки для яйца.
Реджинальд Арчер нахмурился. В свои сорок три года он был холостяком и гордился безукоризненно поставленным хозяйством. Такая вещь, как черная клякса на скатерти, вызывала у него крайнее неудовольствие. Он позвонил дворецкому Фоксу.
Слуга вошел и, увидев хмурое лицо хозяина, с опаской приблизился. Он откашлялся, слегка поклонился и, проследив направление тонкого указующего перста хозяина, осмотрел кляксу.
— Что, — произнес Арчер, — это здесь делает?
Фокс вынужден был признать, что не имеет ни малейшего представления о природе происхождения и целях пребывания кляксы, и гарантировал ее немедленное и бесповоротное уничтожение.