Теодор Томас – Искатель. 1973. Выпуск №6 (страница 12)

Старший лейтенант милиции посмотрел его документы и тут же по радио вызвал посты ГАИ по дороге на Москву. Им были переданы номер машины, приметы Шебалина и просьба: задерживать, но все-таки пускать дальше.

Затем Грошев по телефону связался с московскими товарищами, у которых был накануне, и сообщил им о своем подозрении: сообщники Тютчиной, наверное, соберутся вместе. Ее нужно отпустить и посмотреть, куда пойдет. Вполне вероятно, что ее будет ждать лилипут Лавров и, возможно, подъедет местное такси с водителем Шебалиным. Сам он, Грошев, выезжает немедленно.

На шоссе Николай в нерешительности потоптался у машины, раздумывая: удобно ли просить подозреваемого, вокруг которого постепенно образуется довольно плотное кольцо улик, об одолжении? А потом решил, что в данной ситуации это, пожалуй, необходимо.

— Вы бы не могли помочь мне еще раз? — спросил Николай Камынина.

— Так, понимаю — догнать эту машину?

— Теперь мы ее не догоним… В Москву нужно.

— Что ж… Только мне на дежурство надо.

— Беру на себя.

На первом же посту ГАИ Николаю сообщили, что машину Аркадия задерживали и сделали ему внушение. Шебалин выехал в загородный рейс без специальной путевки. Он старательно доказывал: мол, ему нужно захватить пассажиров километрах в пятнадцати от поста. В подтверждение показал на включенный счетчик, но сумма была «набита» очень маленькая: Аркадий, видимо, включал его лишь перед постами, чтобы не попасться. Однако инспектор ГАИ сделал вид, будто не заметил уловки, и отпустил водителя.

На окраине Москвы Грошев позвонил из автомата. С Петровки сообщили, что Тютчина поехала в район Ховрино, находится в одном из кооперативных домов, указали номер квартиры, а также приметы оперативного работника, с которым можно будет связаться на месте.

Приехав по указанному адресу, они застали дома только веселую, тщательно, но несколько густо накрашенную, не то чтобы старую, но пожилую женщину.

Она улыбнулась Грошеву как старому доброму знакомому и пригласила в комнату, увешанную старыми цирковыми афишами.

— Ради бога, извините мой беспорядок. Когда нет детей, я, право, не слишком слежу за этим самым порядком. В Москве слишком много интересного, чтобы тратить время на такую ерунду. Вы, конечно, к Георгию? Или к Ларочке? Но они вернутся из гастролей только в ноябре…

— Да нет… я, собственно… — почему-то смутился Грошев…

— А… Я понимаю. Георгий прислал вас, чтобы пожить? Пожалуйста. Я ведь совершенно одна. Свежему человеку только рада…

— Да нет…

— То есть как это нет? — вдруг стала строгой и отчужденной женщина. — Тогда кто же вы?

— Видите ли, мне нужен Анатолий Лавров.

— Вы его товарищ? Новый, разумеется? Старых друзей я всех знаю.

— Да… в некотором роде.

— Толенька и его эта… ну… женщина… — лицо хозяйки против ее воли тронула брезгливая улыбка, но она сейчас же совладала с собой, — только что уехали домой. — И уже совсем доверительно сообщила: — Вы знаете, Толик начинает меня волновать. Ему нельзя так много пить. Я понимало, настоящему артисту без арены небо кажется с овчинку, но все-таки нужно держать себя в руках. Впрочем, — сейчас же поправилась она, — возможно, я и не должна так говорить — я не знаю его сегодняшней жизни. Может быть, он имеет на это право. Хотя, как я убеждена, на увлечение спиртным — прошу понять меня правильно — именно увлечение — не имеет права ни один человек на белом свете. А вам не кажется, что Толик увлекается… чересчур?

— К сожалению, — попадая в тон, печально согласился Грошев. — Ведь он был талантливым актером.

— Артистом, молодой человек! Артистом! В цирке бывают только артисты. Актеры — это там, — она неопределенно махнула рукой, — в театрах. А он и в самом деле был хорош. Но что же сделаешь? Искусство берет человека целиком. А цирк тем более. И когда приходит время расстаться с ареной, нужно иметь мужество. Обыкновенное гражданское мужество. Толик им, кажется, не обладает. Когда приедет Георгий, мы устроим совет и подумаем, что с ним делать. Может быть, придется вырвать его из теперешнего окружения. Артист не имеет права ронять свое достоинство даже на пенсии.

Она говорила это так славно, так убежденно, что Грошев с большим трудом сообразил, как сделать так, чтобы узнать необходимые подробности и в то же время не выдать себя и, главное, не оскорбить артистку хоть малейшим подозрением.

— Да-да. Я тоже об этом думал. Собственно, потому и заехал за ним. Он с вещами… И не дай бог, опять пригубит.

— Ах вот что! Это он вас ждал? Вы тот самый таинственный дружок-шофер? — она мило улыбнулась. — Но на этот раз он оставил свои сумки у меня и сказал, что заедет через пару недель, — она вдруг посерьезнела. — Позвольте! Но ведь это вы звонили ему час назад?

— Нет, не я. Очевидно, кто-то другой. Мы просто договорились, что прихвачу его, когда буду возвращаться из командировки.

— Странно. А час назад Толику позвонил его друг, шофер, и он сразу же решил уехать. И как только пришла эта его… знакомая, они ушли.

Странно, через несколько минут разговора с бывшей артисткой Грошев перестал замечать ее морщины, румяна и пудру на ее лице. Перед ним была очень добрая, очень непосредственная женщина, искренне беспокоившаяся о судьбе своего старого товарища. Причинить ей какие-либо излишние неприятности он просто не мог. Грошев извинился и ушел.

Шагая к машине, он подумал, что поступил не совсем правильно. Следовало предъявить удостоверение, проверить вещи Лаврова, но он тут же решил: это еще успеется. Ведь главное он узнал — вещи Лаврова здесь. И то, что это были краденые вещи, он уже не сомневался.

— Подбросьте меня, пожалуйста, в центр, а там решим, — грустно сказал он Камынину.

Дорогу перечеркивала сплошная белая линия, и Камынин поехал не назад, а вперед. За поворотом, возле автобусной остановки, толпились люди. Кто-то смеялся, кто-то возмущался, а в середине толпы стояла злая, растерянная Тютчина и подвыпивший мужчина, который настойчиво тащил ее куда-то, а Евдокия Лазаревна вырывалась. Поравнявшись с толпой и вглядевшись в лицо подвыпившего мужчины, в его одежду, Грошев понял — это тот самый оперативник, о котором Грошева предупредили по телефону. Николай поморщился: грубая работа. Но, с другой стороны, события развернулись так стремительно, что вот и он, следователь, вынужден заниматься несвойственной ему оперативной работой.

— Стойте! — крикнул он Камынину и тотчас выскочил из машины.

— В чем дело? Что вам нужно, гражданин? Почему пристаете к гражданке?

— Так она, понимаешь, торговка… Обсчитала меня. Понимаешь? Друг! Ты это понять можешь? Я ей говорю, пойдем в милицию — разберемся. Если я пьяный, так и меня заберут. А она не желает. Понимаешь?

Толпа примолкла, сомкнулась. Но боковым зрением Николай уловил в ней какое-то движение и оглянулся. Из толпы выбирался лилипут. Николай быстро положил ему руку на плечо.

— Подождите, гражданин. Вы тоже потребуетесь как свидетель.

Лавров оглянулся. Его круглое морщинистое лицо стало злобным, испуганным. Красные глазки прищурились, и он пискливо закричал:

— Не имеете права! Кто вы такой?!

Толпа глухо зашумела. Грошев быстро вынул удостоверение и показал нескольким гражданам из толпы.

— Пройдемте к машине, — обратился он к оторопевшей при виде его Тютчиной и потянул Лаврова: — И вы пройдемте.

— С какой стати?! Этот алкоголик пристал к женщине, а я должен терять время? — тонко, срываясь с голоса, закричал Лавров.

— Вы же были с ней с самого начала! — строго сказал Грошев. — В ту самую минуту, когда этот гражданин стал приставать к женщине. Не так ли? Ведь вы шли вместе?

— Точно! Правильно! — заговорили в толпе. — Они вместе подошли к остановке. Потом уж этот выпивший явился.

— Ну вот, — сказал Грошев. — Съездим в милицию, разберемся, а если спешите — подвезем.

Мгновение-другое Лавров соображал, потом вдруг круто повернулся и пошел к машине. Женщина и оперативник уже заняли заднее сиденье, и, когда Лавров шагнул в салон, Тютчина сказала:

— Толик, все равно.

Лавров заглянул в лицо Камынину, нехорошо улыбнулся и захлопнул дверцу.

— Все-таки продали нас, Иван Тимофеевич? — спросил он и длинно выругался. — Ничего, рассчитаемся.

В салоне явственно запахло спиртным..

Камынин густо покраснел, повернулся, всматриваясь в лилипута. Потом он подался к Грошеву, хотел что-то сказать, но горло у него перехватила спазма, он побледнел и откинулся на сиденье.

Всего ожидал Грошев, только не этого. «Протрезвевший» оперативник с интересом наблюдал за всеми четырьмя седоками. Он-то и выручил чуть растерявшегося от неожиданности Николая.

— Давайте разбираться на месте.

— Езжайте, Камынин, — резко, зло приказал Грошев.

— Я… — Камынин отрицательно покачал головой. — Я не могу. Руки трясутся.

— Когда воровал — не тряслись! — пропищал Лавров. — А теперь затряслись.

Грошев чуть не задохнулся от ненависти к этому рыхлому хитрюге Камынину. Так обманывать всех, так умело вести себя в любой обстановке! Он посмотрел на водителя и вдруг увидел, что по щекам Камынина текут слезы.

Оперативник закурил.

— Товарищ следователь, пора двигаться — нехорошо получается…

На тротуаре толпились люди и заглядывали в машину. Грошев выскочил, обежал радиатор и, открыв дверцу водителя, подтолкнул Камынина.

— Ну-ка освободите руль.