Теодор Томас – Искатель. 1966. Выпуск №5 (страница 29)
— И твоя девушка тоже, между прочим, — сказала Мерибет. — Никакими ссылками на бедность ты от меня не избавишься. Посмотри на Диззи с Томом. Их не тревожит будущее. А тебя?
Найт поцеловал ее. Тут я кашлянул и сказал:
— Пожалуй, дело можно считать закрытым. Счастливо, я пошел.
Тогда они вспомнили обо мне и принялись трясти мне руку и благодарить меня. Найт сказал:
— Насчет этих пяти тысяч. Вы их заслужили. Сейчас у меня, нет всей суммы в банке, да и «Орфеуму» мне придется платить огромную неустойку, но на тысячу долларов я вам выпишу чек сразу, а остальное через несколько дней. Идет?
— Нет, не идет, — ответил я. — Забудьте это! За кого вы меня принимаете? Если б Диззи по-прежнему выколачивала по тысяче в неделю, тогда еще, может быть, был бы другой разговор. А так вам самим понадобятся ваши сбережения. Дело было веселое, и у меня никаких претензий, а должны вы мне ровно столько, сколько я всегда беру за день, — пятьдесят долларов. А остальные четыре тысячи девятьсот пятьдесят — мой свадебный подарок вам обоим. И не вздумайте мне перечить!
На том и порешили. Когда я спросил Найта, что он намерен делать с Бартоном и лилипутом, он ответил:
— А что толку шуметь? Оттого, что их накажут, Диззи не станет выступать, а из-за огласки только пострадают ни в чем не повинные люди — Макинтайр и партнерши Мерибет.
Он был славный парнишка. И Мерибет была ему хорошей парой. Они уехали в Нью-Йорк, чтобы подготовить там какой-то номер, и больше двух месяцев у меня не было от них известий. Потом пришла открытка от Мерибет, где говорилось, что они счастливы и все еще не теряют надежды куда-нибудь приткнуться со своим номером. Там было сказано еще, что у Диззи родилось шестеро восхитительных котят — трое похожи на нее, двое на Томми, а одни беленький — ни в мать, ни в отца. Они назвали его Терри, в мою честь.
Судя по этой открытке, им приходилось туго, но они не унывали. Прошло еще несколько месяцев. И вот не далее чем вчера я снова получил от них письмо. Когда я его распечатал, оттуда выпал чек. На чеке проставлено: 4950 долларов. В письме же вот что:
Моя жена ждет не дождется их приезда. По чести говоря, я тоже.
Натан Эйдельман
ПЕТЯ КАНТРОП
Петр Алексеевич ко мне приходит и говорит:
— Я великое открытие сделал.
А я отвечаю:
— Это бывает.
Тогда он достает большую мензурку, наполненную розовой жидкостью:
— Вот мое открытие.
— И это бывает, — отвечаю.
— На слово вы не верите ученым. Но настанет время, никто не будет нас проверять: сделано — сказано!
Затем Петр Алексеевич отмерил и вылил в чашку немного жидкости, выпил и превратился в своего папу Алексея Михайловича. Я, по чести говоря, совсем не удивился, потому что знаю Петиного папашу много лет. Правда, никогда я его таким моложавым не видел, разве что на фотографиях. Выглядел он не старше своего сына.
— Добрый день, Алексей Михайлович, — говорю. А он на меня как-то странно смотрит и не узнает. Потом вздрогнул и стал разглядывать брюки и пиджак: Петина одежда на «старике» затрещала, потому что Алексей Михайлович против своего наследника много корпулентнее.
— Здравствуйте, Алексей Михайлович, я же Антон, товарищ вашего сына.
Алексей Михайлович разгневался:
— Какой товарищ? Какого сына? Нет у меня пока что никаких детей, жена мальчиков не любит и хочет родить дочь. И вообще где я?
Вежливо объясняю, что я сын Якова Осиповича, его соседа. Тут папаша так захохотал, что Петин пиджак, подобно феодальному государству, стал стремительно распадаться на отдельные территории.
— Если ты Якова сын, значит, он уже в детской коляске был отцом семейства.
— А какое, кстати, число сегодня и год? — спрашиваю я.
— Что, ты не в ногу со временем живешь, что ли? — шутит Алексей Михайлович. — 6 июля 1940 года.
Смекаю, что до Петиного рождения еще почти целый год, и протягиваю его папаше сегодняшний номер «Советского спорта».
— Вот, — говорю, — свежая газетка от 18 февраля 1966-го…
Алексей Михайлович как впился в газету, как рот разинул, так и просидел молча не знаю сколько времени. И вдруг рот закрыл и превратился в Петьку.
Петя обругал себя за то, что не снял костюма перед опытом, и сказал:
— Видишь, открытие какое я сделал? Ровно пятнадцать минут действует.
— А если принять двойную дозу твоего эликсира?
— Пожалуйста.
Отмерил, выпил вдвое против прежнего и тут же сделался собственным дедушкой Михаилом Федоровичем, которого я в детстве видал. Михаил Федорович был молод и худощав. Драный Петин костюм на нем висел, как на пугале.
Разумеется, я не стал расспрашивать Михаила Федоровича, узнает ли он меня и как относится к своему сыну Алексею Михайловичу, но завел такой разговор, что «старику», мне отвечая, пришлось сказать, какое сегодня число.
— 12 мая.
— А год?
— 1902-й, — смеется.
Тут я вспомнил, что дед был любителем поэзии, и немало удивил его кое-чем из Блока, Маяковского и Багрицкого, которых он еще знать не мог. Чтобы не вызывать лишних расспросов, я собирался сообщить дедушке Мише, что все эти стихи сам сочинил, но сделаться великим плагиатором не успел; пятнадцать минут прошло, и передо мною был снова Алексей Михайлович образца 6 июля 1940 года. Меня он опять видел в первый раз, но я уже имел опыт обращения с ним: поговорил о погоде, затем сунул в руки «Советский спорт» и спокойно дождался появления Петра Алексеевича.
А Пете я задал только три вопроса.
— Вопрос первый: что, если бы несколько минут назад невзначай зашел ко мне в комнату настоящий, то есть сегодняшний, твой папаша Алексей Михайлович и встретил бы самого себя в молодом возрасте?
— Да, — сказал Петя, — это был бы нежелательный вариант. Папа у меня задиристый, мог и в ухо дать.
— Какой папа какому?
— А не все ли равно?
Второй вопрос я задал такой:
— В чем же секрет твоего эликсира?
Петя сказал, что основная формула его эликсира Р=М+П, то есть РЕБЕНОК = МАМА + ПАПА. В первый миг своего существования в ребенке нет ничего своего (плоть от плоти двух родителей). Потом уж к М+П прибавляется еда, среда и прочее бытие. Но каждая мама и каждый папа сами вначале составляли определенное сочетание своих родителей, те — своих и т. д. и т. п.
— Значит, что надо? — спросил Петя риторически. — Надо найти способ в каждом человеке выделить нужного предка в чистом виде, а для этого убрать на время черты и качества других предков. Вот этот напиток в зависимости от дозы и дает любого предка: чуть больше — прапрадедушка, чуть меньше — папаша… Ну, разумеется, все они появляются в том возрасте, в котором были при начале существования своего сына. Папаше было, к примеру, тридцать семь, когда я начался. Приняв минимальную дозу розовой водицы, я отсекаю множество свойств и становлюсь своим молодым отцом. Всего, правда, на пятнадцать минут, дольше никак не выходит. Ну, а приняв пять доз, я на девятьсот секунд обращаюсь в прапрапрадеда в момент основания прапрадедушки… Так что, как видишь, все до того просто, что непонятно, отчего никто доселе такого открытия не совершил.
Тут я задал третий вопрос:
— А почему ты не делаешься мамашей или прабабушкой?
Петр Алексеевич поважнел, достал мензурку с синей жидкостью.
— Вот женский эликсир. Перемешивая два напитка, можно получить любого из двух дедушек, или двух бабушек, или, если угодно, какую из шестнадцати прапрабабушек. Но… — тут Петя замялся, — но я как-то стесняюсь превращаться в женщин. У меня почему-то всегда есть опасение, что синий эликсир мой вдруг откажет и я навсегда останусь собственной прабабкой. Конечно, и розовый может сплоховать, но — умереть мужчиной предпочтительнее…
«Хорошие все-таки друзья у меня, — думал я, слушая Петю, — Ученые и приятные».