Теодор Томас – Искатель. 1966. Выпуск №5 (страница 22)
— Верно. Людям надо было убраться из своих заколдованных домов. Прогуливаться по собственным гостиным было все равно, что посвистывать, проходя мимо кладбища. Вся эта тишина…
Вилли слегка приподнялся.
— Кстати, о тишине…
— На третий вечер, — быстро сказал Антонелли, — мы все еще были в столбняке. От полного помешательства нас спасла женщина. Где-то здесь, в городе, эта женщина вышла из своего дома и через минуту вернулась. В одной руке она держала кисть. А в другой…
— Ведро с краской, — сказал Вилли.
Все заулыбались, увидев, как он быстро все понял.
— Если эти психологи когда-нибудь станут выбивать золотые медали, одну они должны будут дать этой женщине, и каждой женщине в каждом городишке, которая, подобно той, спасла мир от гибели. Тем женщинам, что, повинуясь инстинкту, вышли на рассвете и принесли нам чудесное исцеление…
Вилли представил себе все это. Отцы, неотрывно глядящие на пустой экран; хмурые сыновья, сраженные гибелью своих телевизоров, ждущие, когда эта проклятая штуковина закричит: «Еще удар! Гол!» И вот однажды в сумерки, очнувшись от своего оцепенения, они видят прекрасных женщин, полных решимости и достоинства, стоящих перед ними с кистями и краской.
И благостный свет засиял в их взорах и озарил их лица…
— Боже, это распространилось, как лесной пожар! — сказал Антонелли. — Из дома в дом, из города в город. Ни один массовый психоз прошлых лет не сравнится с этим повальным безумием «Сделай сам», которое разнесло наш город в щепки и потом склеило его заново. Повсюду мужчины ляпали краску на все, что стояло неподвижно в течение десяти секунд; повсюду мужчины карабкались на колокольни, сидели верхом на заборах, сотнями падали с крыш и стремянок. Женщины красили шкафы и буфеты. Дети красили заводные автомобили, вагончики и змеев. Если бы они не занялись делом, можно было бы обнести этот город стеной и переименовать его в санаторий для лунатиков. И то же самое во всех других городах, где люди забыли, как нужно шевелить челюстью для того, чтобы побеседовать. Говорю вам, мужчины двигались, как во сне, бессмысленными кругами, пока их жены не сунули им в руки кисть и не указали на ближайшую непокрашенную стену!
— Похоже, с этим делом вы покончили, — сказал Вилли.
— В первую неделю магазины трижды пополняли запасы красок.
Антонелли удовлетворенно поглядел в окно.
— Конечно, краски хватает до тех пор, пока вам не приходит в голову выкрасить живую изгородь и расписать каждую травинку в газоне. Теперь, когда чердаки и подвалы тоже вычищены, пожар перекинулся на другое: женщины опять консервируют фрукты, маринуют помидоры, делают клубничное и малиновое варенье. Полки в кладовых загружены. Церковь тоже развернулась вовсю. Снова появились кегельбаны, вечеринки с пивом, любительский бокс. Музыкальные магазины продали за четыре недели пятьсот банджо, двести двенадцать гавайских гитар, четыреста шестьдесят окарин и гармоник. Я учусь на тромбоне. Вон Мак — на флейте. Выступления оркестра по вторникам и субботам. Домашние мороженицы?! Берт Тайсон только за одну прошлую неделю продал двести штук! Двадцать восемь дней, Вилли, Двадцать Восемь Дней, которые потрясли мир!
Вилли Борсингер и Сэмюэл Фитс сидели и старались представить себе это потрясение, этот сокрушительный удар.
— Двадцать восемь дней парикмахерская ломилась от мужчин, брившихся дважды в день, лишь бы поглазеть на посетителей — а вдруг кто-то что-то скажет, — рассказывал Антонелли, принимаясь брить Вилли. — Помните, было время, еще до телевизоров, когда парикмахеры считались мастерами поболтать. Ну, так теперь нам потребовалась неделя, чтобы разогреться, снять ржавчину. Теперь мы болтаем за десятерых. Качества никакого, зато количество устрашающее! Вы слышали гвалт, когда вошли? Это спадет, конечно, как только мы привыкнем к Великому Забвению…
— Так все называют это?
— Некоторое время так казалось многим.
Вилли Борсингер тихо рассмеялся и покачал головой.
— Теперь я понимаю, почему вы не захотели, чтобы я начал свою проповедь, когда вошел в эту дверь.
«Конечно, — думал Вилли, — и как я сразу не заметил? Всего какие-то четыре недели назад пустыня обрушилась на этот город и потрясла и напугала его как следует. Из-за этих солнечных пятен все города западного мира запаслись молчанием на десять лет вперед. И тут являюсь я с новым запасом молчания, с болтовней о пустынях, ночах, в которых нет луны, а только звезды да шорох песка, гонимого ветром по высохшим речным руслам. Все что угодно могло случиться, если бы Антонелли меня не заткнул. Ясно вижу, как меня, в смоле и перьях, выпроваживают из города».
— Антонелли, — сказал он вслух, — благодарю.
— Не за что, — ответил Антонелли. Он взял гребенку и ножницы. — Ну, коротко с боков, подлиннее сзади?
— Подлиннее с боков, — сказал Вилли Борсингер, опять закрывая глаза, — коротко сзади.
Через час Вилли и Сэмюэл снова забрались в свой рыдван, который кто-то — они так никогда и не узнали, кто — вымыл и вычистил, пока они были в парикмахерской.
— Страшный Суд! — Сэмюэл протянул мешочек с золотым песком. — Самый настоящий!
— Оставь!
Вилли задумчиво взялся за руль.
— Давай-ка махнем с этими деньгами в Финикс, Таксон, Канзас-Сити. Почему бы я нет? Сейчас мы здесь ненужная роскошь. Мы не понадобимся до тех пор, пока эти телевизоры не начнут трещать, показывать танцы и петь. Уж я-то знаю, если мы здесь останемся, мы обязательно откроем наши пасти, и коршуны, ящеры-ядозубы и пустыня выскользнут и наделают нам бед.
Вилли взглянул на дорогу впереди.
— Жемчужина Востока, так он сказал. Ты можешь представить — этот грязный Старый Чикаго весь выкрашен и нов, как новорожденный младенец в свете зари! Мы просто обязаны посмотреть Чикаго, ей-богу!
Он включил мотор и оглянулся на город.
— Человек живуч, — пробормотал он, — человек переносит все. Жаль, что мы не видели этой великой перемены. Должно быть, это была жуткая вещь, время бурь и испытаний. Сэмюэл, я что-то не помню, а ты? Мы-то что смотрели по телевизору?
— Один раз я видал, как женщина боролась с медведем…
— Кто победил?
— Черт их знает. Кажется, она…
Тут машина тронулась, увозя с собой Вилли Борсингера и Сэмюэла Фитса. Они были подстрижены, напомажены, причесаны и благоухали, щеки их были выбриты до румянца, ногти сияли. Они проплыли под остриженными свежеполитыми деревьями, мимо цветущих лужаек, мимо желтых, сиреневых, фиолетовых, розовых и фисташковых домов, по дороге, где не было ни пылинки.
— Вперед, к Жемчужине Востока!
Завитая, надушенная собака выскочила, ущипнула их за шину и лаяла до тех пор, пока они совсем не скрылись из виду.
Ф. Румянцев
ТАЙНА МУЛЬТИМИЛЛИОНЕРА БЕХЕРА
Весна 1945 года. Фашистский рейх агонизирует. Дороги Германии забиты отступающими частями вермахта. Вперемежку с военными и частными машинами движутся сотни тысяч беженцев. В этой общей сутолоке никто не обращает внимания на камуфляжного цвета обшарпанный BMW, который упорно пробирается на юг, к Австрии.
На третий день пути между Линцем и Зальцбургом, в нескольких километрах от небольшого местечка Бад-Аусзе, машина неожиданно сворачивает в сторону. Узкая проселочная дорога приводит ее через полчаса к небольшому пихтовому леску. Здесь машина останавливается, и из нее вылезают пассажиры. Их двое. Они внимательно оглядывают местность. Оба в штатских костюмах, что поразительно не гармонирует с прямой, негнущейся выправкой профессиональных военных. К тому же номер BMW свидетельствует, что ее владелец имеет отношение к какому-то штабу вермахта.
«Здесь», — наконец вымолвил один из них, высокий, сухопарый, с властным лицом. «Яволь, герр штандартенфюрер!» Второй пассажир, угрюмый рыжий детина с мощными бицепсами, которые вот-вот грозятся порвать узкий цивильный пиджак, стал возиться над багажником. «Скорее, Мильке, у нас мало времени». — «Момент, герр штандартенфюрер». Детина вытащил из багажного отделения два серых стальных ящика. Судя по тому, с каким напряжением он держит их в руках, можно предположить, что в них находятся отнюдь не штабные документы.
«Лос, быстрей!» — штандартенфюрер СС отошел на несколько десятков метров в глубь леска. Остановившись у высокой раскидистой пихты, он очертил носком ботинка какой-то круг. Мильке, обливаясь потом, рысцою принес ящики. «Здесь, Мильке, неси лопаты». Через 45 минут все было кончено. Лишь несколько окурков да стоптанная местами трава напоминали, что здесь совсем недавно побывали люди. Штабная BMW уже влилась в общий поток транспорта, шедшего в «Альпийскую крепость», горный район Верхней Австрии, объявленный нацистами «грозным бастионом рейха».
Через несколько дней — 21 апреля 1945 года — за много километров от альпийского местечка, в нейтральной Швейцарии, человек, пожелавший остаться неизвестным, внес 350 тысяч долларов в кредитный банк Лугано на секретный счет с кодовым обозначением Б-Х-891 в «Сосьете женераль де сюрвейанс» в Женеве. В тот же день анонимный депонент отправил с почтамта Лугано телеграмму в австрийский город Линц. Она гласила: «Курт чувствут себя хорошо. Он в Женеве».
Через несколько часов в угловой комнате дома № 4/7 на Гитлерштрассе в Линце телеграмму прочел высокий сухопарый человек с властным лицом. Затем он тщательно сжег спичкой бланк и открыл обе створки окна, чтобы проветрить комнату.