Теодор Старджон – Брак с Медузой (страница 79)

Промокнув призрачное лицо призрачным же носовым платком, он принялся нервно крутить золотую зубочистку.

– Честное слово, – произнес он. – Со мной столько лет никто не разговаривал. И мне как-то не по себе.

– Понимаю, – сказал я. – Но не смущайся. Я просто совсем недавно заметил тебя здесь. И мне стало любопытно. Ищешь кого-нибудь?

– O нет, – сказал он. Теперь, получив возможность поведать о собственных бедах, он забыл о страхе перед звучащим из ниоткуда таинственным голосом. – Я разыскиваю свой дом.

– Гм-м-м, – проговорил я. – И давно ли?

– O да. – Нос его дернулся. – Однажды, давно уже, утром я отправился на работу и, сойдя с парома на Бэттери-плейс, остановился на мгновение, чтобы посмотреть, как сооружают эту новомодную наземную железную дорогу. В следующее мгновение послышался ужасный шум – о боже! Все это было ужасно – и следующее, что я помню, это как встаю с края тротуара и смотрю на превращенного в лепешку человека! Упала балка, и… честное слово! – он снова промокнул лицо. – С тех пор я все ищу и ищу. И не могу найти никого, кто знал бы, где я мог жить, и я не понимаю, почему вокруг меня все плавают разные штуковины, а еще я не думал, что когда-нибудь доживу до того дня, когда на нижнем Бродвее вырастет трава – o, это ужасно.

Он зарыдал.

Мне стало жаль его. Мне нетрудно было понять, что с ним произошло. Потрясение оказалось настолько огромным, что даже у призрака отшибло память! Бедолага – он не найдет покоя, пока не вернет себе целостность. Случай этот заинтересовал меня. Как отреагирует призрак на обычные методы лечения амнезии? И если отреагирует, что дальше с ним будет?

– Ты говоришь, что сошел с парома? Значит, ты мог жить на острове… острове Статен, там, за проливом!

– Ты и в самом деле так думаешь? – Он посмотрел куда-то сквозь меня с удивлением и надеждой.

– Ну конечно! А скажи, ты не будешь возражать, если я доставлю тебя туда? Может быть, мы сумеем найти твой дом.

– O, это было бы великолепно! Только… o боже, что скажет моя жена?

Я усмехнулся:

– Она вполне может захотеть узнать, где ты был. Но думаю, что она в любом случае будет рада твоему возвращению. Но пошли; надо идти!

Я подтолкнул его в сторону подземки и направился следом. Время от времени прохожие поглядывали на меня – шедшего, выставив руку вперед, и разговаривавшего неведомо с кем. Их взгляды меня особо не беспокоили. Спутник мой, напротив, обнаруживал больше тревоги, поскольку обитатели его мира принимались выть и хихикать, увидев его практически в той же позе. Из всех представителей рода людского они не видели только меня одного, и маленький призрак в котелке заливался от смущения такой густой краской, что я даже начал беспокоиться за него. Мы сели в подземку – как я понял, переживание оказалось для него совершенно новым – и направились к Южной Переправе. Для человека, наделенного моим дарованием, поездка в нью-йоркском метро представляет собой весьма нелегкое испытание. Там полно всякой твари, предпочитающей темноту, а самостоятельные члены человеческих тел пребывают в большом изобилии. После того дня я пользовался только автобусом.

Нам не пришлось ждать парома. Крохотный серый призрак был воистину потрясен путешествием. Он расспрашивал меня о стоявших в гавани кораблях и их флагах, удивлялся полному отсутствию парусных судов. Увидев статую Свободы, он поцыкал зубом; по его словам, во время его последней поездки мимо нее фигура сохраняла свой первоначальный золотистый цвет, и никакой патины на ней еще не было. Подробность эта позволяла отнести его уход из дома к концу семидесятых годов девятнадцатого века; выходило, что дом свой он искал более шестидесяти лет!

Мы высадились на острове, и тут я передал ему бразды правления. На верху Форт-Хилл он вдруг произнес:

– Меня зовут Джон Квигг. Я живу в доме номер 45 по Четвертой авеню!

Мне никогда еще не приходилось видеть человека, настолько восхищенного собственным открытием. Далее все было просто. Он еще раз повернул налево, прошел прямо два квартала и повернул направо. Я заметил – в отличие от него, – что улица называлась Винтер-авеню. И вспомнил, что когда-то улицы в этом районе были перенумерованы.

Торопливо поднявшись вверх по склону холма, он вдруг остановился и неуверенно повернулся ко мне:

– Скажи, ты еще здесь?

– Да, – ответил я.

– Теперь со мной все в порядке. Не могу даже сказать, насколько я тебе обязан! Могу ли я что-нибудь сделать для тебя?

Я задумался:

– Едва ли. Видишь ли, мы принадлежим к разным временам. Мир меняется.

Трогательным образом посмотрев на новый многоквартирный дом на углу, он кивнул.

– Кажется, я понял, что случилось со мной, – сказал он негромко. – Однако все в порядке… я написал завещание, ребята выросли. – Он вздохнул: – Но если бы не ты, я бы скитался и скитался еще по Манхэттену. Посмотрим… ах, пойдем со мной!

Он вдруг сорвался с места бегом. Я последовал за ним – так быстро, как только мог. Почти на верхушке холма обнаружился огромный, старый, крытый дранкой дом, увенчанный дурацким куполом и совершенно облезший. Грязь и запустение явным образом огорчили моего невысокого спутника. Сглотнув ком в горле, он пролез сквозь дыру в заборе и направился к дому. Поискав в высокой траве, он заметил глубоко ушедший в дерн камень.

– Вот он, – сказал мой спутник. – Покопай под ним. В моем завещании об этом ничего не сказано, если не считать небольшой суммы на оплату абонентского ящика. Да-да, сейфа с депозитом, a ключ и документы на него под камнем. Однажды ночью я спрятал его, – он хихикнул, – от собственной жены и так и не получил возможности сказать ей об этом. Бери все, что тебе пойдет на пользу. – Он повернулся к дому, расправил плечи и вступил в боковую дверь, которую уместным образом распахнул перед ним порыв ветра. Прислушавшись на мгновение, я усмехнулся, уловив донесшиеся наружу звуки обличительной тирады. Старина Квигг получал отменную взбучку от супруги, ожидавшей его в доме уже более шестидесяти лет! Жестокие обвинения текли потоком, однако… однако она любила его. И не могла оставить дом до тех пор, пока не обретет всю полноту бытия, а если теория Джинни была верна, обрести ее она могла только после возвращения мужа домой! Мне было приятно. Теперь у них все будет в порядке!

Отыскав в сарае ржавый лом, я принялся ковырять землю вокруг камня. Дело подвигалось небыстро, я сбил в кровь руки, однако спустя какое-то время сумел вывернуть камень и покопаться под ним. Конечно же, в земле обнаружился промасленный шелковый кисет. Подняв его, я принялся старательно развязывать веревочку, которой он был перетянут. Внутри оказались ключ и письмо, адресованное нью-йоркскому банку на предъявителя и разрешающее пользоваться ключом. Я рассмеялся вслух. Кроткий, тихий и маленький Джон Квигг сумел втихую отложить какие-то случайные деньжата. Таким манером он мог получить их, не оставив никакого следа. Вот сукин сын! Конечно, теперь я никогда не узнаю, каковы были его планы, однако можно было поручиться – без женщины тут не обошлось, даже в завещании все устроил! Ну ладно, порадуюсь!

До банка я добрался достаточно скоро. Правда, в хранилище попал не сразу, потому что искать запись о ящике пришлось в старых бумагах. Однако в конечном счете я снял красную ленточку и обнаружил, что сделался гордым обладателем почти восьмидесяти тысяч долларов мелкими бумажками – среди которых не было ни одной желтой!

Что ж, начиная с этого мгновения, я твердо стал на ноги. Что я сделал? Ну, первым делом купил новую одежду, a потом начал думать о себе. Походил по клубам, познакомился с людьми, и чем больше узнавал их, тем больше понимал, с каким стадом суеверных тупиц имею дело. Не могу винить человека, если он старательно обходит лестницу, под которой устроился настоящий василиск, но ведь дело-то в том, что даже на тысячу лестниц не придется одной подобной твари! Однако вопрос мой сам собой получил ответ. Я потратил две тысчонки на элегантный офис со шторами и неярким боковым освещением, поставил телефон и завел на двери маленькую табличку – Консультант-Психолог. Нет, я все делал правильно.

Клиенты мои были в основном из сливок общества, я не разменивался на мелочи. Обычно мне не представляло труда вступить в контакт с покойными родственниками этих людей, чего от меня обыкновенно требовали. Большинство духов просто рвутся поговорить с этим миром. В этом и есть одна из причин того, что медиумом может сделаться едва ли не каждый, если только будет стараться; чтобы завязать беседу со средним призраком, особого труда не требуется. Были, конечно, и недоступные. Если человек ведет добродетельную жизнь и уходит, не оставив за собой свободных концов, он чист. Я так и не узнал, куда деваются эти чистые души. Понятно было одно – общению они не подлежали. Однако огромному большинству людей приходится возвращаться и увязывать за собой эти самые торчащие концы – тут исправить небольшое зло, там помочь тому, кому они навредили, словом, убрать за собой. Так, по моему мнению, приходит удача. Что-то ни за что не получишь.

Если на тебя свалилось нечто хорошее, это устроил тот, кто в прошлом вывалял тебя в грязи или подгадил твоему отцу, дедушке или внучатому дяде Юлиусу. Все в итоге выравнивается, но пока этого не произошло, какие-то бедные осужденные души скитаются по земле, пытаясь сделать на ней нечто хорошее. Полчеловечества бродит вокруг, стараясь загладить собственные грехи. Если бы вы только знали, какая уйма сил молит о возможности помочь нам, если только мы не будем противиться! И если ты позволяешь это, то даешь им возможность прибрать за собой то, что они наворотили в своей жизни, позволяешь им уйти, когда они завершат эту работу. И когда у тебя будут очередные неприятности, отойди куда-нибудь в сторонку и раскрой свой разум этой публике. Они дадут тебе все нужные наставления, если только ты отбросишь свою самоуверенность и ошибочную убежденность в собственной правоте.