Теодор Старджон – Брак с Медузой (страница 75)
Поначалу Гарлик видел в этом многоголосом хоре лишь врагов. «Прячься!» – думал он. Нельзя привлекать внимание! Стоит выглянуть – они раздавят меня, как букашку!.. Но человечество, ставшее Медузой, настаивало, и наконец Гарлик не смог ему противиться. Он повернулся и взглянул в лицо человечеству, каким стало оно теперь: вездесущему, всеведущему, всесильному человечеству, какого никогда прежде не видел.
«Мать честная! – была его первая мысль. – Народу-то, народу!»
И это странно, если учесть, что открыл глаза он на пурпурном утесе, нависающем над долиной, где текла серебряная река. Не «серебряная» в смысле наших поэтов, то есть отражающая в себе свет небес; нет, это был быстрый поток металлического серебряного цвета. Без всякого удивления Гарлик обнаружил, что сидит на своем продолговатом, черном, конусообразном брюшке, упираясь в землю длиннейшими суставчатыми ногами, переломленными посредине, словно соломинки, и почти такими же тонкими. Четырьмя руками с клешнями, как у скорпионов, он придерживал камень, подносил его к черному рту, открывающемуся сбоку, и откусывал по кусочку. Камень был чудесным на вкус. Без всякого усилия повернув голову на сто восемьдесят градусов, Гарлик увидел позади себя Саломею Кармайкл: она была так хороша, что и не описать, хоть и выглядела точь-в-точь как двенадцатифутовый иссиня-черный богомол. Впрочем, как и он сам.
Она заговорила – не словами, а напрямую передавая эмоции. Он ощутил приветствие и радость («Здравствуй, Дэнни! Наконец-то ты пришел! Я знала, что ты придешь!»), а затем приглашение («Пойдем посмотрим игру!»). Она придвинулась к нему, и тела их соприкоснулись. Каким-то образом он точно понял, что нужно делать, чтобы с ней не расставаться; и во мгновение ока они оказались совсем в другом месте, на верхушке зеленого дерева (зеленой была его кора), и у Гарлика появилась широкая жабья пасть, две пары стрекозиных крыльев и длинные ноги с перепонками, словно у водоплавающей птицы. Саломея сидела рядом, выглядела так же и была дивно прекрасна. Вместе они стали смотреть игру – с таким же пониманием и азартом, с каким земной футбольный или хоккейный болельщик смотрит матч с участием любимой команды. Здесь соревновались целые «ульи»: они одновременно издавали звуковые волны и направляли их в центр поля, где вращался в воздухе, подхваченный волнами звука, сине-зеленый кристалл. Боролись не две команды, а три: если две из них начинали петь в унисон, кристалл с мелодичным звоном рассыпался на осколки, и это означало проигрыш. Третья, победившая команда выходила на середину поля и исполняла победный танец (за него начислялись очки); а потом в розовом воздухе повисал новый кристалл, и все начиналось сначала…
Затем они решили освежиться купанием. Откуда-то Гарлик знал, что температура воды под иссиня-черными базальтовыми сводами больше тысячи градусов, а гладкие блестящие «рыбки», что снуют вокруг и порой щекочут его в воде, не имеют плоти в привычном для человека понимании. После купания отправились в полет – и здесь Гарлик встретил немало других людей, даже и тех, кого знал на Земле: все они, легкие, как паутинки, дрейфовали в воздушных потоках, а под ними расстилался туман и белели заснеженные вершины гор какой-то неведомой планеты…
Здесь Саломея рассказала ему свою историю – историю зависти, и жажды власти, и тайных желаний, подавленных, осмеянных и оскверненных.
Эти двое были идеальными противниками, полностью противоположными друг другу и в то же время схожими, идеальным оружием в схватке Медузы и человечества. Медуза выигрывала битвы; человечество выиграло войну. И все началось с Гарлика…
В какой-то момент и он все ей рассказал. Возможно, в первую же пару секунд их новой встречи над серебряной рекой. Если облечь его речь в слова – Гарлик был глубоко потрясен, когда понял (еще в одиночестве), что все происшедшее на озере являлось вовсе не его заслугой, что это был лишь стратегический ход в борьбе гиганта с чудовищем. А за обидой потянулась и вся его разнесчастная жизнь, все предыдущие обиды, крупные и мелкие, реальные и вымышленные; и то, как, даже случайно встретившись с чужой добротой, он не понимал ее и не умел отвечать; и как без стыда перешагнул грань, за которой теряется чистота тела, ясность мысли и человеческий облик, и покатился все ниже, ниже… словом, в единой вспышке мыслей и образов поведал он обо всем Гарлике – и о том, что сделало его Гарликом.
Болтаясь в новом мире, словно щепка в океане, тупо и равнодушно взирал Гарлик на все его чудеса; но теперь наконец понял, чего хочет. Понял и высказал без слов.
В самом деле, не будь его – ничего бы не вышло. Случись оказаться на его месте кому-нибудь другому, исход битвы был бы совсем иным. Так что, в самом деле, за ними теперь должок!
За человечеством должок – но как его выплатить? Чтобы принять награду – любую награду, – Гарлик должен перестать быть собой. Гарликом человек делает себя сам: во многом виноваты обстоятельства, – но куда важнее тупая, упрямая воля, что отворачивается от любого луча света, отталкивает любую протянутую ему руку. Заберите у него голод и нищету, телесную и душевную, заберите лишения, неудобства, унижения – и вы отнимете самую его суть.
Вы отнимете его ненависть. Вражду с миром. Одинокое и безнадежное противостояние всему и вся.
Так не приглашайте его обратить взор к звездам или присоединиться к забавам великанов! Не благодарите, не ублажайте, и пуще всего – не лишайте причин для ненависти. Ибо без ненависти для него нет жизни.
Что ж, за подвиг Гарлика человечество отплатило ему как подобает – точь-в-точь по лекалу тех пожеланий, что сам он ясно, четко, подробно, хоть и вполне бессознательно высказал.
Пока он жив – вокруг него трущобные кварталы, мрачные вонючие переулки, угрюмые прохожие, неосторожные водители и таксисты; нестерпимая влажная жара и промозглый холод; и бары, куда Гарлик робко просовывает голову и просит рюмочку, а бармен выгоняет его под дождь; и свалка автомобилей, а на ней ржавый грузовик, в кузове которого можно укрыться от дождя, лежать в темноте, спать и видеть свой сон.
– Ублюдки! – злобно бормочет Гарлик во тьме. – Вшивые ублюдки!
Он счастлив.
Лутылочная Бавка
Я никогда не видел этого местечка, хотя живу в том же самом квартале, за углом. Могу даже дать вам адрес, если хотите. «Лутылочная Бавка» находится между Двадцатой и Двадцать Первой стрит, на Десятой авеню в городе Нью-Йорке. Найдете, если хорошенько поищете. Может, даже и не без выгоды для себя.
Только лучше не пробуйте.
«Лутылочная Бавка». Название заинтриговало меня. Над крохотным магазинчиком раскачивалась на кованом железном крюке источенная всяческой непогодой вывеска, зловеще поскрипывавшая под холодным осенним ветром. Я шел мимо нее, думая о нашей помолвке и о находившемся в кармане кольце, которое только что вернула мне Одри, и ум мой пребывал в местах весьма удаленных от всяких Лутылочных Бавок. Я думал о том, что Одри могла бы воспользоваться в отношении меня более мягким определением, чем «бесполезный»; потом ее аккуратно ввернутая реплика о том, что я-де, мол, «конституционно психопатически некомпетентен», была абсолютно необоснованна и использована за эффектный вид. Столь умное словосочетание она где-нибудь вычитала, как и такую затертую фразу, как: «Я не пойду за тебя, даже если ты останешься последним мужчиной на земле!»
– Лутылочная Бавка! – пробормотал я и замер, гадая, где это сумел подхватить столь непонятные и забавные слова. Ну, конечно же, я заметил их на той вывеске, и они сами собой врезались в память.
– А что такое, – спросил я у себя самого, – может представлять собой Лутылочная Бавка? – И сам себе немедленно ответил: – Чего гадать. Отковыляй назад да и посмотри.
И я, значит, поковылял обратно, по восточной стороне Десятой стрит, гадая, какого рода персона может содержать подобного рода заведение и ради какой цели. В отношении второй половины вопроса меня просветила надпись на окне, как бы припорошенном пылью и пеплом столетий, и гласившая:
МЫ ПРОДАЕМ БУТЫЛКИ
Ниже угадывалась строчка более мелкого шрифта. Протерев заскорузлое окошко рукавом, я в итоге сумел прочитать:
Итак, вместе получилось:
МЫ ПРОДАЕМ БУТЫЛКИ
Ну, конечно же, я вошел. Иногда в бутылках обнаруживаются восхитительные вещи, a, судя по самочувствию, мне очень был нужен повод для восхищения.
– Закрывайте за собой! – раздался пронзительный голос, едва я открыл дверь. Голос исходил от яйца, мерцавшего в воздухе невысоко над прилавком. Перегнувшись, я понял, что вижу совсем не яйцо, а лысую макушку старика, вцепившегося в край прилавка, причем тощее тело его развевалось на легком сквознячке из открытой двери, как если бы было сделано из воздушных шариков. Малость удивившись, я пнул дверь каблуком. Старикашка незамедлительно повалился вперед, на лицо, а потом взобрался на ноги.
– Ах, как приятно снова видеть вас, – проскрипел он.
Наверное, голосовые связки его также пропылились. Как и все остальное вокруг. Лишь только дверь легла на свое место, мне показалось, что я оказался внутри огромного пыльного мозга, только что закрывшего глаза. O нет, света было довольно. Однако он не исходил от лампы или от солнца. Скорее, его можно было уподобить лучам, отраженным от кожи бледного человека. Не могу сказать, что это мне очень понравилось.