Теодор Старджон – Брак с Медузой (страница 47)

И теперь Homo sapiens должен умереть.

Владевший им страх был хорошим страхом. В страхе проявляется инстинкт выживания; страх в известной мере утешителен, ибо означает, что где-то еще жива надежда.

И он начал думать о выживании.

Джейни хотела, чтобы Homo Gestalt приобрел такую нравственную систему, которая не позволит ему раздавить Гипа Бэрроуза. Однако она хочет, чтобы процветал и ее Gestalt, поскольку является его частью. Вот и моя рука хочет, чтобы я был жив, мой язык и мой желудок также требуют, чтобы я выжил.

Нравственность – это не что иное, как закодированный инстинкт сохранения!

Ой ли? А как насчет обществ, в которых безнравственно не есть человеческого мяса? При чем здесь вообще инстинкт сохранения?

Ну хорошо, те, кто соблюдает моральный кодекс, выживают внутри своей группы. Если в группе принято баловаться человечинкой, ее ешь и ты.

Однако должно существовать особое имя для кодекса, свода правил, исполняя которые личность проживает свою жизнь так, чтобы она способствовала сохранению вида – нечто превосходящее нравственность.

Назовем этот кодекс этикой.

И в ней именно нуждается Homo Gestalt: не в нравственности, но в этике. И значит, я, сидящий здесь с кипящими от страха мозгами, должен составить этический свод для супермена?

Что ж, попробую. Это все, что я в состоянии сделать.

Определим:

Нравственность: общественный кодекс, обеспечивающий выживание личности. (Это определение учитывает и нашего праведного каннибала, и необходимость быть голым в собрании нудистов.)

Этика: комплекс правил, которые должна соблюдать личность ради выживания общества. (A вот и наш этический реформатор: он освобождает своих рабов, он не ест людей, он «изгоняет негодяев».)

Слишком легко и гладко, но поработаем дальше.

В качестве группы Homo Gestalt способен разрешить собственные проблемы. Однако в качестве существа: он не может обладать нравственностью, ибо одинок.

Перейдем к этике как комплексу правил для личности, обеспечивающих выживание общества. Он не имеет общества, но имеет этику. Он не относится к какому-то виду; он сам есть собственный вид.

Способен ли он – должен ли он выбирать кодекс, который послужит всему человечеству?

И вместе с этой мыслью Гипа Бэрроуза посетила внезапная вспышка озарения, полностью пришедшая со стороны, если смотреть в рамках непосредственно находящейся перед ним проблемы; после чего груз ответственности и слепого безумия ниспал с его плеч, оставив в легкости и уверенности. Формулировалось это озарение следующим образом:

Кто я такой, чтобы делать позитивные заключения о нравственности и моральных кодексах, способных послужить всему человечеству?

Конечно, я – сын доктора, человека, избравшего целью жизни служение роду людскому и уверенного в своей правоте. Который попытался заставить меня служить подобным же образом, ибо не был уверен в праведности других путей. И за это я ненавидел его всю мою жизнь… Теперь я все понял, папа, все понял!

Ощутив, как тягость застарелого гнева оставляет его, Гип расхохотался, расхохотался, охваченный чистейшим удовольствием. Казалось, что зрение его стало острее, а свет во всем мире ярче, и когда разум его вернулся к насущной проблеме, мысль как бы прочнее нащупала возникающий подтекст, так сказать, предвосхищая ощущение прочной хватки.

Дверь отворилась, и Джейни произнесла:

– Гип…

Он неторопливо поднялся. Мысль его разворачивалась все дальше и дальше, и если он зацепится, если сумеет сомкнуть пальцы…

– Иду.

Шагнув внутрь, Гип невольно охнул. Он оказался словно в огромной оранжерее, размером пятьдесят на сорок ярдов, гигантские стеклянные панели над головой спускались к лужайке – это был скорее парк, чем зимний сад около дома. Неожиданный зеленый простор потрясал после тесноты и полумрака коридора и прихожей. Гип пришел в восторженное состояние. Стеклянные стены поднимались вверх и вверх, вверх и вверх устремлялась и его мысль, подвигая кончики его пальцев все ближе и ближе к цели.

Гип увидел приближающегося к нему мужчину. Быстро шагнул вперед – не навстречу, но чтобы оказаться подальше от Джейни, на случай неожиданного взрыва. Каковой непременно должен был произойти, он знал это.

– Ну, лейтенант, хотя меня и предупредили, не могу скрыть – искренне удивлен.

– А я – нет, – парировал Гип. Он как раз справился с удивлением другого рода, поскольку был убежден, что голос при встрече откажет ему. Как ни странно, этого не произошло. – Все эти семь лет я знал, что отыщу вас.

– Боже! – весело изумился Томпсон. И, посмотрев за плечо Гипа, бросил: – Прости меня, Джейни. Я не верил тебе до этой самой минуты. – И, уже обращаясь к Гипу, добавил: – У вас удивительная способность к выживанию.

– Что ж, гомо сапиенс – зверь крепкий, – отвечал Гип.

Томпсон снял очки. Под ними прятались большие круглые глаза, отливающие молочно-белым светом черно-белого телеэкрана, с пронзительно-черными, цепкими зрачками. Идеально круглые радужки были четко очерчены, и казалось, что еще минута – и они закружатся, вовлекая все вокруг в свою глубину.

Кто-то внутри произнес: Не смотри в них, и все будет в порядке.

Гип услышал голос позади себя:

– Джерри!

Гип обернулся. Джейни поднесла руку ко рту, и небольшой стеклянный цилиндрик размером с сигарету оказался между ее зубов. Она сказала:

– Джерри, я предупреждала тебя. Ты знаешь, что это такое. Только тронь Гипа, и я немедленно раскушу эту штуку. Тогда до конца дней своих можешь жить с Малышом и близнецами, как мартышка в клетке с белками.

«Хотелось бы увидеть этого Малыша», – успел подумать Гип.

Томпсон словно примерз к месту, остановив неподвижный взгляд на Джейни, но прежде чем заговорить, описал в воздухе очками широкий круг.

– Малыш вам не понравится.

– Я хочу задать ему вопрос.

– Никто, кроме меня, не задает ему вопросов. Вы ведь рассчитываете на ответ?

– Да.

Томпсон расхохотался:

– Ну какие в наше время могут быть ответы!

Джейни тихо позвала:

– Погляди сюда, Гип.

Он обернулся. Теперь он затылком ощущал скрытое напряжение, пронзавшее воздух, приближавшееся к его плоти. Так, должно быть, чувствовали себя люди, повернувшиеся спиной к Горгоне.

Следом за Джейни он пересек комнату. В нише, устроенной в той стене комнаты, которая не была сложена из закругленных панелей, располагалась колыбель величиной с добрую ванну. Он не думал, что Малыш окажется настолько большим и толстым.

– Продолжай, – проговорила Джейни. На каждом слоге живой цилиндр подергивался.

– Да, продолжай. – Голос Томпсона раздался так близко, что Гип вздрогнул: он не услышал звука приближающихся шагов и оттого показался себе глупым мальчишкой.

Сглотнув, Гип обратился к Джейни:

– Что я должен сделать?

– Сформулируй вопрос в уме. Возможно, он уловит его. Насколько я знаю, он слышит всех.

Гип склонился над колыбелью. Тусклые черные глаза… словно носки запыленных ботинок, приковывали взгляд. Он подумал: «Прежде у вашего Homo Gestalt была другая голова. Ваш «симбиоз» может использовать разных телекинетиков, телепортеров. Малыш, а тебя заменить можно?»

– Он отвечает – да, – проговорила Джейни, – тем мелким грубияном с огрызком кукурузного початка… помнишь его?

Томпсон с горечью проговорил:

– Вот уж не думал, Джейни, что ты способна на такую безумную глупость. За это я могу даже убить тебя.

– Ты прекрасно знаешь, как это сделать, – вежливым светским тоном ответила Джейни.

Гип медленно повернулся к Джейни. Мысль приближалась к цели… а может быть, это он, опередив ее, успел забежать вперед и выше. Похоже, что его пальцы уже ощущают контуры.

Если Малыш – сердце, ядро, эго и память нового существа, хранитель всего, что они делали или даже думали… если даже Малыш может быть замещен, значит, Homo Gestalt бессмертен!

И тут порывом, разом он понял. Понял все. И проговорил ровным тоном:

– Я спросил Малыша о том, можно ли его заместить… можно ли переместить его банки памяти и счетные способности.

– Не говори ему этого! – отчаянно крикнула Джейни.