Теодор Старджон – Брак с Медузой (страница 39)

Она глубоко вздохнула.

– Ты погибнешь.

– Что?

– Если ты придешь к этому дому, то погибнешь, – проговорила она. – Ох, Гип, разве до сих пор я обманывала тебя? Скажи мне? Разве память отчасти уже не вернулась к тебе… вернулась по-настоящему, чтобы никогда более не ускользнуть?

С мукой в голосе он произнес:

– Ты говоришь мне, что завтра я могу выйти из этой двери и отыскать то, что давно ищу. Но ищу ли? Скорее, ради чего живу! И ты говоришь мне, что эта находка убьет меня. Чего же ты добиваешься от меня? Что, по твоему мнению, я должен делать?

– Потерпеть еще немного, – попросила она.

– Чего же ради? – вспыхнул он. – Чтобы я возвращался в своей памяти назад, уходя в прошлое от того, что мне нужно? По-твоему, ты мне желаешь добра?

– Немедленно прекрати, – резко сказала она. И, к собственному удивлению, Гип умолк.

– Еще одна минута, и ты протрешь в этом коврике дырку, – проговорила она с сочувствием и даже некоторой долей веселья. – Это тебе не поможет.

Он попытался уклониться от этой веселой нотки, однако она оказалась неотразима. Он позволил ей прикоснуться к себе и отбросил уже потом, уже ощутив ее прикосновение. Гип проговорил уже более сдержанным тоном:

– Ты пытаешься сказать, что я вовеки не должен искать этого полудурка и его… не знаю что?

– Ну что ты, – проговорила она, вкладывая едва ли не всю душу в отрицание. – Нет-нет, Гип, ты найдешь то, что ищешь, обязательно найдешь, только сначала вспомни, что ищешь, и пойми, зачем тебе это нужно.

– Сколько же времени уйдет на это?

Она неопределенно качнула головой:

– Не знаю.

– Я не могу ждать. Завтра… – Он ткнул пальцем в окно. Начинало светлеть. – То есть сегодня же. Сегодня, понимаешь? Я могу быть в этом доме сегодня… Я должен… пойми, как много означает эта вещь и как давно я ищу ее…

Он умолк и резко обернулся к ней.

– Ты говоришь, что меня убьют, когда я все узнаю. Да, пусть убивают, только бы выяснить. По крайней мере, буду знать, что прожил не зря.

Джейни бросила на него трагический взгляд.

– Гип…

– Нет! – отрезал он. – Ты меня не отговоришь.

Она начала говорить, умолкла, склонила голову. Ниже и ниже, пока не уткнулась лицом в покрывало.

Гип яростно расхаживал взад и вперед по комнате, а затем остановился возле нее. Лицо его смягчилось.

– Джейни, помоги мне…

Девушка лежала недвижно, но Гип видел, что она слушает.

– Если там меня поджидает опасность… если что-то или кто-то попытается убить меня, скажи, чего мне ждать. По крайней мере, я буду предупрежден.

Джейни повернулась лицом к стене, так что он мог только слышать ее, но не видеть. И усталым голосом проговорила:

– Я не говорила, что тебя там убьют. Я сказала, что ты погибнешь.

Гип долго стоял над ней, а потом буркнул:

– Ладно. Пусть так. Спасибо тебе за все, Джейни. Иди-ка лучше к себе.

Неторопливо, с предельной усталостью, словно ее только что выпороли, она выбралась из постели. А потом повернулась к нему с такой неподдельной жалостью и печалью на лице, что сердце его стиснула боль. И все же он поджал губы и кивнул в сторону двери.

Джейни вышла, не обернувшись, бессильно волоча ноги. Зрелище это было выше его сил. И все же он позволил ей уйти.

Постель была чуть помята. Неторопливо пройдя по комнате, он уставился на покрывало. Опустил на него ладонь, а потом повалился вперед и зарылся в него лицом. Ткань еще сохраняла тепло ее тела. И на кратчайшее в своей неопределенности мгновение он ощутил нечто на тему о слившихся воедино дыханиях, о сливающихся воедино двух завороженных, обращенных друг к другу душах. Однако мгновение покинуло его, тема исчезла, оставив без сил.

Давай-давай, иди болей. Свернись клубком и умри.

– Ладно тебе, – прошептал он.

А что, можно. Какая на самом деле разница. Умрет он или его убьют, кого это волнует?

Только не Джейни.

Зажмурив глаза, он увидел перед собой рот. Который мог бы принадлежать Джейни, как он подумал сначала, если бы подбородок не оказался настолько острым. Рот сказал ему: ложись и помирай, всего-то делов. После чего улыбнулся. Улыбка заставила свет отразиться от толстых стекол очков, что означало, что он видит все лицо. А потом пришла боль настолько острая и быстрая, что он дернул головой и застонал. Боль шла от руки. Он посмотрел на руку и увидел на ней эти шрамы, вдруг родившие такую острую и бодрящую боль. Томпсон, я должен убить этого Томпсона. Но кто такой Томпсон, кто такой Бромфилд и кто этот полудурок из своей пещеры… пещера, где находится эта пещера с детьми… нет, не с детьми, а с детской… с чем же детской… ах да, с одеждой… Одеждой! Вот оно! Одеждой старой, грязной, рваной, но как он нашел ее…

Джейни… Ты погибнешь. Ложись и помирай.

Глаза его закатились, нервное напряжение оставило его в ползучей летаргии. Не такая уж приятная вещь, но все же лучше, чем подобное чувство. Кто-то сказал:

– На сорок или выше в правом квадранте, капрал, иначе феи дегауссируют твой взрыватель.

Кто это сказал?

Он сказал. Он, Гип Бэрроуз.

И кому же он это сказал?

Джейни, ловко обходившейся с моделью пом-пома.

Он даже фыркнул: ну какой из Джейни капрал. Действительность – не самый приятный из миров, лейтенант. Но мы любим считать, что созданы для нее. Согласно точному и прекрасному проекту, образцовому проекту с точки зрения любого инженера. Затащи в нее наваждение, и действительность не потерпит ее. Что-то всегда должно отдавать; если царит реальность, твой изысканный образчик инженерного искусства не имеет объекта приложения своих сил. Ибо таковой не был спроектирован. И посему действует из рук вон плохо. Поэтому дай пинка наваждению, действуй согласно проекту, по которому был изготовлен. Кто же это сказал? Ах да – Бромфилд. Это ничтожество! Этому типу следовало бы хорошенько подумать, прежде чем начинать толковать об инженерном деле с инженером.

– Кэптэн Бромфилд (с усталостью в двадцатую чертову тысячу раз), если бы я не был инженером, то не отыскал бы эту штуковину, никогда не распознал бы ее, и сейчас она ни на цент не волновала бы меня. – Ах, это ничего не значит.

Это ничего не значит. Просто свернись клубком и, пока не явился Томпсон… Просто свернись клубком и…

– О нет, – рявкнул Гип Бэрроуз. Вскочив с постели, он остановился, раскачиваясь, посреди комнаты. Прижав ладони к глазам, он гнулся, как юное деревце под прикосновением бури. Застряв посреди всей этой путаницы – голоса Бромфилда, лица Томпсона, пещеры, полной заношенной детской одежонки, Джейни, желавшей ему смерти, он все-таки был уверен в одном, более того, он знал это. Никакой Томпсон более не заставит его смиренно лечь на бок и умереть. Джейни избавила его от этой участи!

Раскачиваясь, он скулил:

– Джейни…

Джейни не хотела его смерти.

Джейни не хотела, чтобы его убили; в чем же тогда дело? Джейни всего лишь хочет, чтобы он вернулся назад, чтобы вспомнил. И подождал.

Он посмотрел на заметно посветлевшее окно.

Подождать? Что ж, сегодня он, возможно, сумеет получить этот адрес, увидеть этих детей, найти этого полудурка и… хорошо, он найдет его, но это ли ему нужно на самом деле? Сегодня. Тогда, видит бог, он покажет Бромфилду, что такое наваждение!

Если он останется жив, то все докажет Бромфилду.

Но нет, Джейни хотела, чтобы он пошел другим путем, вернулся назад. Но насколько? В те голодные годы, когда никто не верил ему, никто не помогал ему, голодному и замерзшему, ищущему и не находящему крохотного ключа и замочка к нему: адреса того дома с козырьком над входом, который он прочел на листке бумаги в пещере с детской одеждой… В пещере.

– В пещере, – громко проговорил Гип и выпрямился.

Он отыскал пещеру. Там, среди детской одежды, обнаружился скатанный в трубку грязный листок с адресом, который привел его к этому самому дому, находящемуся в этом самом городе.

Он сделал еще один шаг назад, большой шаг в свое прошлое, он уже не сомневался в этом. Вещь, которую он обнаружил в пещере, доказывала, что все ему вовсе не померещилось, как утверждал Бромфилд: в руках у него было теперь доказательство! Он схватил эту плетеную трубочку и принялся гнуть и сжимать ее – серебристую, легкую, со сложным плетением. Конечно, конечно же! Кусок оплетки того кабеля он нашел именно в пещере. И теперь держал в руках.

Возбуждение охватило Гипа. Джейни все твердила: «Надо вернуться, вспомнить!» – а он считал, что такой путь окажется слишком долгим. Но много ли времени потребовал у него этот шаг, на второе открытие пещеры со всеми ее сокровищами?

Гип поглядел в окно. Чуть больше получаса, сорок минут, не больше. Все перемешалось в душе его: усталость, гнев, чувство вины и боль. Но что, если взяться по-настоящему за этот процесс возвращения, отдохнуть, поесть, освежить ум, заручиться поддержкой Джейни?

Он подбежал к двери, распахнул ее настежь, одним прыжком пересек коридор и одним махом открыл противоположную дверь.

– Джейни, послушай, – выкрикнул он, еле сдерживая дикое возбуждение. – Ой, Джейни… – и резко осекся. Он успел влететь в комнату футов на шесть, и теперь ноги сами собой, заплетаясь и спотыкаясь, понесли его обратно. – Прошу прощения, извините меня, – растерянно проблеял он, преодолевая переполнявшее смущение. Он уткнулся спиной в дверь, захлопнул ее, истеричным образом повернулся, нащупал ручку и вылетел в коридор. «Боже, – думал он, – почему она сама не сказала». Спотыкаясь, он тащился к себе в комнату – обессилев, как отзвеневший гонг. Потом закрыл за собой дверь, запер ее и привалился к ней. Откуда-то донесся скрипучий смущенный смешок… Против собственной воли он повернулся к запертой двери. Попробовал выбросить из головы то, что осталось на другой стороне коридора, за другой дверью, и не сумел: вся картина отчетливо предстала перед ним. И он вновь расхохотался, побагровев от смущения и неловкости.