Теодор Старджон – Брак с Медузой (страница 35)

– Кто сказал тебе это? – вскрикнула она.

– Томпсон, – бухнул он и откинулся назад с тупым изумлением на лице. И высоким ломким голосом подростка простонал: – Томпсон? А кто это – Томпсон?

Она пожала плечами и будничным голосом произнесла:

– Надо полагать, тот, кто велел тебе болеть и слабеть, как ты говоришь.

– Ага, – вновь прошептал он и протянул снова, уже в порыве откровения: – Ага-а-а…

Он погрозил ей плетеной трубкой:

– Я видел его, Томпсона этого. – Тут взгляд его вновь привлекла плетеная трубка. Он покрутил головой, закрыл глаза. – Я искал… – голос его умолк.

– Томпсона?

– Не, – буркнул он. – Уж его-то я и видеть не хотел… – И поправился: – Именно его. Я хотел выбить мозги из его поганой башки.

– В самом деле?

– Ну да. Видишь ли, он… он был… ох, ну что же это случилось с моей собственной головой?

– Ш-ш-ш, – попыталась она успокоить его.

– Не могу вспомнить, совсем не могу, – проговорил он надломленным голосом. – Это как… ну вот ты видишь, как нечто поднимается из земли, собираешься схватить это, тянешься изо всех сил, ощущая, как хрустят твои кости, вытягиваешься во весь рост и прикасаешься к этому пальцами, самыми кончиками пальцев… – Грудь его порывисто вздымалась и опадала. – Застываешь, словно бы навсегда, понимая, что не достигнешь цели, не сможешь ухватиться за это. А потом падаешь и видишь, как это нечто уходит вверх и вверх над твоей головой, становится все меньше и меньше, и ты никогда… – Откинувшись на спину, Гип зажмурил глаза. Он то задыхался, то дышал едва слышно. – И ты никогда…

Он стиснул кулаки. В одном из них оказалась та плетеная трубочка, и он заново прошел весь процесс открытия – удивление и недоумение.

– Она давно у меня, – проговорил он, разглядывая вещицу. – Это какое-то безумие. Чистый бред… А ты как скажешь, Джейни?

– Ну что ты.

– Ты считаешь меня сумасшедшим?

– О нет.

– Значит, я болен, – проскулил он.

К его удивлению, она рассмеялась. Подошла к нему, рывком подняла из кресла, подвела к ванной комнате и включила свет. Потом втолкнула его внутрь, к раковине, и постучала по зеркалу костяшками пальцев.

– И кто тут болен?

Он посмотрел на сухое и твердое лицо, смотревшее на него из зеркала, на блестящие волосы, на ясные глаза. И повернулся к Джейни с искренним удивлением.

– Я уже давно так хорошо не выглядел. Во всяком случае, с тех пор, как… Джейни, я служил в армии?

– А ты как думаешь?

Он снова посмотрел в зеркало.

– Абсолютно здоровый вид, – проговорил он, как бы обращаясь к себе самому. Потом погладил щеку. – Кто это твердит мне, что я болен? – Услышав шаги Джейни, он погасил свет и вышел из ванной следом за ней. – Мне хотелось переломить спину этого Томпсона пополам. Выбросить его сквозь…

– Сквозь что?

– Забавно, – проговорил он, – я хотел сказать: выбросить его сквозь кирпичную стенку. Я так сконцентрировался на этой мысли, что буквально видел, как я выбрасываю его.

– Возможно, так оно и случилось.

Он покачал головой.

– Это была не стенка, а толстая стеклянная витрина.

– Вспомнил! – завопил он. – Я увидел его и захотел ударить. Он стоял на улице совсем рядом и глядел на меня, я не закричал, я прыгнул и… – Он поглядел на руку в шрамах и сказал с удивлением: – Развернулся, вмазал и разбил окно. Боже!

Он вялым движением сел.

– Вот за это самое я и попал в тюрьму. Валялся в вонючей камере и гнил заживо. Не ел, не двигался, и мне становилось все хуже и тяжелее, ждал только конца.

– Но конец-то, я вижу, не настал?

Он поглядел на нее, на ее глаза, на ее рот.

– Нет, не настал, но только благодаря тебе. Ну а что ты скажешь о себе, Джейни? Что тебе нужно от меня, а?

Она опустила глаза.

– Ох, извини, извини, пожалуйста. Понимаю, это не слишком… – Он протянул к девушке ладонь, уронил руку, так и не прикоснувшись к ней. – Не знаю, что в меня вселилось сегодня. Просто я не могу понять тебя, Джейни. Разве я что-то делал для тебя и ты у меня в долгу?

Она улыбнулась:

– Вот так уже лучше.

– Но этого мало, – искренним тоном сказал он. – Где ты живешь?

Она указала:

– На другой стороне коридора.

– Так, – проговорил он, вспомнил ту ночь, которую провел в слезах, и со смущением отодвинул воспоминание на задворки памяти. Отвернулся, разыскивая новую тему разговора, любую тему. – Слушай, давай пройдемся.

– Хорошо. – Неужели он заметил в ее голосе облегчение?

Они покатались на «американских горках», полакомились сахарной ватой, потанцевали на открытой площадке. Он удивлялся вслух, где это научился так хорошо танцевать. Но о том, что его тревожило, не упоминал до позднего вечера. В тот день общество Джейни впервые по-настоящему радовало его, этот вечер был не рядовым днем в их жизни, в нем господствовала Возможность. Он никогда еще не видел ее такой веселой, стремящейся покататься на этом и том, попробовать то и это и пройти подальше, чтобы осмотреть, что такое там есть, не слышал такого задорного смеха.

Смеркалось. Опершись на перила балюстрады, они стояли возле озера и глядели на купающихся. На берегу там и сям сидели парочки. Гип улыбался, переводя взгляд от одной пары к другой, и готов был пройтись по их адресу, чтобы посмешить Джейни, однако, обернувшись, был остановлен странной завистью, смягчавшей ее напряженные черты. Эмоциональный порыв, неопределенный и деликатный, заставил его немедленно отвернуться. Отчасти это движение было порождено признанием ценности ее обращения внутрь себя и нежеланием мешать ей; с другой стороны, он вдруг понял, что, полностью посвятив ему свою жизнь, она могла хотеть и чего-то другого. Это к нему жизнь вернулась со всеми своими целями и желаниями в тот самый день и час, когда Джейни вошла в его камеру. До этого мгновения ему даже в голову не приходило, что прожитая ею четверть века не была чистой страницей, как у него самого.

Почему, собственно говоря, она стала спасать его? Просто решила совершить благородный поступок? Но все-таки почему для этого выбрала именно его?

Что нужно ей от него? Нечто, погребенное в той, забытой его жизни? Если так, он безмолвно поклялся себе в том, что отдаст ей все, что она пожелает. Ведь нет и не может быть на свете вещи более ценной, нежели жизнь, которую она заново открыла для него.

Но что она ищет?

Взгляд его вновь обратился к вечернему пляжу, усеянному звездочками влюбленных пар; каждая – свой замкнутый мирок, в гармонии с остальными скользящий по своей собственной орбите… Влюбленные… ему приходилось ощущать на себе прикосновения любви. Память о них пряталась в тумане, он не смог вспомнить, где, когда и с кем это было… но существовало же все это вместе с тем старым-старым рефлексом – пока я не найду его и… – однако мысль снова ускользнула от него. Чем бы ни было это неведомое, оно значило больше, чем любовь, брак, работа или полковничий чин. (Полковничий? Неужели когда-то он хотел стать полковником?)

Тогда, быть может, ее осенила любовь? Джейни влюбилась в него… увидела, была поражена чувством как молнией, возжелала его и решила добиться таким вот способом. Ну и тогда! Если она хочет именно этого…

Зажмурив глаза, он представил себе ее лицо, голову, склоненную в полном ожидания внимательном молчании, сильные тонкие руки, гибкое тело, чарующий голодный рот. Перед умственным взором его пробежала последовательность кадров, отснятых камерой здорового мужского ума, однако занесенных в разряд архивных: очертания ног Джейни, обрисовавшихся на фоне окна под пестрым облачком ее цветастой свободной шелковой юбки. Джейни в крестьянской блузе, острое копье утреннего солнечного луча гнется и липнет к ее нагому плечу и мягким выпуклостям грудей. Джейни в танце, никнущая к нему так, как если бы он и она были золотыми листиками электроскопа. (где же это он видел… где работал… что это – электроскоп? Ах, конечно же! В… – но мысль исчезает). Фигура Джейни, едва различимая в кипящей тьме, мерцающая белизной под пеленой нейлона, мешающейся с его едкими слезами… она держит его за руки, и он успокаивается.

Нет, Джейни не добивалась его – ни в неразлучных прогулках, ни в умиротворяющем покое совместных трапез, ни в долгом молчании вдвоем. Ни слово, ни жест, ни прикосновение не выдавали романтического увлечения. Любовь, даже потаенная и безмолвная, требует, жаждет, добивается. Джейни не требовала ничего. Она только… только ждала. И если она похоронила в его прошлом какую-то тайну, то не допытывалась – просто оставалась с ним рядом, чтобы не пропустить ее, если она вдруг вынырнет на поверхность. И если ей нужно нечто из того, чем он был, из того, что он делал, почему она не допытывается, не расспрашивает, не выведывает, как то делали Томпсон и Бромфилд? (Бромфилд? А это еще кто такой?)

Нет, здесь крылось нечто другое, – то, что заставляло ее глядеть на влюбленных с такой сдержанной печалью. Так, должно быть, безрукий завороженно наблюдает за игрой скрипача.

Рот Джейни… яркий, спокойный, ждущий… Умные руки Джейни… тело Джейни, конечно же, гладкое, как ее же плечо, твердое, как ее же предплечье… бурное, жаждущее промелькнули перед ним.

Не сговариваясь, они повернулись друг к другу. Две шестеренки: она ведомая, он ведущий. И тогда дыхание покинуло их обоих и повисло между ними символом, обещанием, единое и живое. Целых два гулких удара сердца пробыли они единой планетой, в далеком космосе влюбленных, а потом лицо Джейни исказил порыв сосредоточенности – не затем, чтобы сдержать порыв, но скорее для того, чтобы добиться немыслимой точности суждения.