Теодор Гладков – Невозвращенец (страница 45)

– Чушь! Я не только не слышал о такой комиссии, но и не допускаю мысли о ее существовании!

– Почему вы так категорично утверждаете?

– Потому что Советский Союз не намерен вести двойную игру ни с Соединенными Штатами, ни с остальным миром в вопросе о сокращении ракет!

– Вы уверены в этом?

– Абсолютно.

– Это большая политика, господин профессор, – почтительно вставил Петер. – Сейчас мы касаемся вопросов не нашего с вами уровня. Но тем не менее у нас есть точные данные, что вы являетесь экспертом вышеупомянутой комиссии. Повторяю, точные данные.

– Ерунда! Это или ошибка, или чья-то выдумка. Со мной действительно советовались, но совершенно по другому поводу. А именно, каким образом лучше всего использовать в народном хозяйство сплавы, из которых изготовлены корпуса ракет, подлежащих ликвидации.

Шнайдер и Петер некоторое время сидели молча. Потом Шнайдер встал и произнес, ни к кому не обращаясь:

– Не будем больше утомлять господина Егорова. Пусть он отдохнет и подумает, как ему жить дальше. У нас тоже есть дела. До свидания, господин Егоров!

Егоров был доволен своим поведением во время этого разговора. Но что за чушь несли эти провокаторы! Неужели его с кем-то перепутали? Впрочем, теперь главное – что с ним будет дальше. Петер как-то сказал, что ему предоставят возможность заниматься научной работой. Но не на этой же вилле. Значит, его перевезут в город, где-то поселят, наверняка ослабят контроль. При первой возможности он попытается вырваться, добраться до советского посольства или консульства.

И тут Егоров почувствовал какой-то сладковатый, едкий запах. Хотел открыть окно, но вспомнил, что оно наглухо закрыто и свежий воздух подается через кондиционер. Кружилась голова, хотелось спать. Он попытался встать, но его качнуло, и он смог лишь кое-как добраться до тахты. Потом был долгий сон. Он чувствовал, как его уложили на каталку и повезли по коридору. Потом сделали укол в руку…

Перед ним возникали и исчезали какие-то размытые лица – Петера, Шнайдера, еще кого-то. Ему что-то говорили, он отвечал, но не слышал своего голоса. Временами он впадал в небытие. Потом все начиналось снова. Сколько это длилось, он сказать не мог. Может быть, день, а может быть, и неделю.

Наконец он окончательно очнулся в своей комнате. Два дня его никто не трогал, только служитель приносил еду. И вот явился Петер с новым предложением…

Эти дни Штим работал по шестнадцать часов в сутки. В забегаловке Мюмина он устроил нечто вроде своего офиса. Целый день к нему приходили турки, югославы, греки, португальцы, устроенные и безработные, добившиеся какого-то успеха в этой стране и неудачники, отцы семейств и подростки. Он записывал их рассказы на диктофон, изучал разные документы и частные письма, которые доверяли ему собеседники. Словом, собирал материалы к будущим публикациям. Эта бурная деятельность не могла, конечно, пройти незамеченной политической и криминальной полицией. Однако, убедившись, что ничего противозаконного не происходит, журналист всего лишь занимается своим профессиональным делом, инспектора утратили к нему какой-либо интерес. Фиксировать всех приходящих в «Анатолию» никаких возможностей, да и надобности, у них не было. Да и поди проверь у этих смуглолицых, похожих друг на друга, как братья, людей документы… Их и не проверяли.

В доме Квятковского Егорову отвели небольшую комнату. Хозяин был с ним подчеркнуто любезен. Егоров со своей стороны и виду не подавал, что он думает о Квятковском. Выяснять отношения с ним, то есть обострять, в данной ситуации ему было не с руки. Пусть этот негодяй думает, что он смирился со своей участью, простился с надеждой вернуться на Родину и думает лишь о том, как лучше устроиться на Западе, а в будущем заполучить сюда и свою семью. Егоров надеялся, что рано или поздно он усыпит бдительность хозяина. А там, глядишь, ему удастся провести Макса и вырваться из дома.

Но Макс, угрюмый, внешне флегматичный парень лет тридцати, коренастый, с мощным торсом и мускулистыми ручищами, следил за каждым его шагом. Все двери и окна в доме были снабжены прочными замками. Егоров догадывался, что имеется и какая-то электронная сигнализация и защита.

Как-то у Егорова мелькнула мысль симулировать принцип аппендицита. До операции в больнице никто не сумеет его разоблачить, а из приемного покоя, глядишь, удастся убежать. Если, конечно, с ним не поедет Макс… А он непременно поедет. Да и вряд ли его повезут в городскую больницу, наверняка у них есть какая-нибудь секретная собственная клиника…

В то утро Квятковский предложил Егорову сыграть в шахматы. Они расположились: за журнальным столиком в кабинете профессора. Ингрид принесла кофе и бисквиты. Первую партию Егоров быстро проиграл. Квятковский не был сильным шахматистом, и в другое время Егорову не составило бы большого труда одержать над ним победу. Но сейчас он не мог сосредоточиться, нервничал, мысли его были заняты не шахматами, а вариантами возможного побега. В новой партии он тоже допустил несколько ошибок, и хозяин дома уверенно вел ее к победному концу.

Вдруг раздался телефонный звонок. Квятковский вздрогнул, глянул почему-то на часы и поднял трубку.

– Нет-нет, – с досадой ответил он невидимому собеседнику, – это не представительство «Люфтганзы», вы ошиблись.

Квятковский повесил трубку, извинился перед Егоровым и вышел из кабинета. До Егорова донесся его разговор с горничной.

– Ингрид, возьмите мою машину и поезжайте в оранжерею Ботанического сада. Там для меня приготовлены ростки бразильского кактуса. Заказ оплачен, вот квитанция. И поспешите, с двенадцати у них перерыв.

Квятковский вернулся, и они продолжили игру. Впрочем, через несколько ходов Егоров сдался. Вздохнув, сознался:

– Я сегодня не в форме, играть дальше нет смысла.

Все-таки хозяин уговорил его на третью партию. Они расставили фигуры, быстро сделали несколько стандартных ходов. На сей раз Егоров решил все-таки сыграть в полную силу и попытался сосредоточиться по-настоящему. Ему помешал какой-то грохот в холле и чей-то сдавленный вскрик. Он вздрогнул и выронил из рук пешку…

В тот же миг в комнату ворвались трое мужчин с револьверами в руках. Один из них молниеносно подскочил к Квятковскому, защелкнул на его запястьях наручники и заклеил рот лейкопластырем. Потом тонким нейлоновым шнуром примотал к креслу так, что тот не мог даже шелохнуться.

«Гангстеры!» – с каким-то мстительным восторгом подумал Егоров, даже не осознавая, что налет может скверно кончиться не только для хозяина достаточно богатого дома, но и для него, «гостя». Однако грабители повели себя как-то странно. Один из них схватил Егорова за руку, силой вытащил из кресла и буквально поволок к двери.

– Быстро, быстро! – торопил он ничего не понимающего профессора.

Все совершалось с невероятной поспешностью, однако без суеты. Егоров успел заметить валяющегося в холле на полу Макса. Судя по тому, что на руках его были наручники, ноги связаны, рот заклеен, охранник был жив.

– Что вы от меня хотите?! – со страхом вскрикнул Егоров.

– Да молчите же! – И человек, лица которого Егоров даже не разглядел, втолкнул его в стоящий у дома Квятковского легковой автомобиль. В ту же секунду машина сорвалась с места.

– Не задавайте мне никаких вопросов, – не поворачивая в его сторону головы, сказал водитель. – Когда выберемся на шоссе, я сам вам все скажу.

Егоров ничего не понял, но вдруг успокоился. Голос человека за рулем звучал мягко, да и сам он выглядел интеллигентно. Лет сорок пять, спокойное лицо. Автомобиль ведет мастерски.

Минут через пятнадцать они уже были на магистрали, ведущей к аэропорту. И только тут водитель заговорил:

– Откройте ящичек справа от руля, в вашей стране он называется «бардачок». – Последнее слово было произнесено по-русски, но с акцентом. – Там записка, прочтите ее.

Все еще ничего не понимающий Егоров послушно выполнил указание. Развернул сложенный вдвое листок бумаги и обомлел… Вне всякого сомнения, это был почерк Вальки Боброва!

«Саша! Доверяй этому человеку. Напоминаю наш последний разговор перед отъездом: ты обещал мне привезти коробку бумаги для “Поляроида”. Обнимаю, Виталий».

Впервые за весь этот страшный месяц Егоров заплакал…

Подпись «Виталий»… Значит, его сигнал был принят в Москве и понят товарищами. Поверили ему, а не подлой клевете! Поверили и пришли на помощь. Он вытер слезы кулаком, совсем по-детски, забыв про платок. Рука водителя осторожно тронула его за колено.

– Успокойтесь, Егоров, все будет хорошо. Вы в состоянии слушать меня?

– Да, конечно.

– Тогда запоминайте. Снова откройте «бардачок». Видите голубой конверт? В нем документы и билет на самолет. Вы представитель фирмы «Браун». Записку верните.

Потом незнакомец протянул ему деньги:

– Здесь триста крон, на всякий случай. Мы приедем в аэропорт впритык к рейсу С-176 Стокгольм – Анкара. Следующая посадка в Софии. Там вас встретят в зале для транзитных пассажиров. В самолете ни с кем не разговаривайте, сделайте вид, что дремлете.

Егоров внимательно слушал и запоминал каждое слово.

– …В бреденском аэропорту и в самолете вы, быть может, заметите по соседству двух молодых людей с восточной наружностью. Их не следует опасаться.

Водитель немного повернулся боком и достал с заднего сиденья черный атташе-кейс.