Теодор Гладков – Невозвращенец (страница 30)
Занятый другим делом, полковник принял Маркова лишь через час после начала рабочего дня, так что Андрей успел позвонить Веселовскому и узнать новости уже в подробном изложении. В результате, после обстоятельного доклада Горелову, а затем и более высокому начальству, майор вечером снова отправился в столицу Белоруссии.
Оказалось, что едва ли не в то самое время, когда Марков в Ленинграде встречался с Бобровым, в угрозыск Минска явилась маленькая худощавая женщина с добрым лицом и грустными глазами. Спросила дежурного, как пройти к капитану Губареву. А через двадцать минут с ней уже беседовал срочно явившийся сюда же другой капитан – Веселовский.
Звали женщину Маргарита Андреевна Коновалова.
– Мне стыдно, что я тогда душой покривила. Вы уж извините… Когда ваш товарищ (она имела в виду Губарева) показал мне карточку брата, испугалась. Зять у меня офицер, подумала, что нагорит ему за такое родство. Целый день сама не своя ходила. Потом решилась…
Из нескольких рассказов Коноваловой выяснилось следующее.
До замужества она носила фамилию Ружевич. Перед войной жила в Барановичах. Отец работал врачом в больнице, мама была домохозяйкой. Старший брат Михаил учился в Минске. В мае сорок первого года он неожиданно для всех вернулся в Барановичи. Как поняла девочка, его за какой-то проступок – какой именно, она так никогда и не узнала – отчислили из института.
Семья Ружевичей, когда началась война, эвакуироваться не успела, все тяжкие годы оккупации так и просуществовала в Барановичах. Впрочем, материально Ружевичи жили не так трудно, как соседи, во всяком случае, они не голодали. Благодаря Михаилу. Чем занимался брат, девочка не знала, так как Михаил поселился отдельно от родителей. Он появлялся у них раза два в месяц, ничего о себе не рассказывал, зато приносил продукты – муку, сало, мясо, иногда даже сливочное масло и всегда мыло. Это – когда приходил пешком. Но иногда он приезжал на лошадях. Тогда в доме появлялся керосин, мешок картошки, однажды даже бочонок меду.
Рита заметила, что отец и мать разговаривали с Михаилом теперь не как с родным сыном, а отчужденно, вроде с временным постояльцем. Впрочем, подолгу брат не засиживался. Поужинает, перебросится парой фраз и уйдет до следующего раза. Закрыв за сыном дверь, отец облегченно вздыхал. Мать, девочка слышала, по ночам иногда плакала…
За неделю до освобождения города Красной армией Михаил в большой спешке прибежал, забрал кое-какие вещи, в том числе все фотографии, торопливо, в дверях, поцеловал мать и сестру. Больше никто его не видел и ничего о нем не слышал…
В конце 1944 года, да и позже, отца несколько раз вызывали в НКГБ. Рита уже к тому времени знала от девочек во дворе, что брат ее служил у немцев в СД, убивал партизан и бежал с оккупантами. Она плакала вместе с мамой, долго не верила, что это правда. Ружевичам повезло – их не репрессировали, даже не выслали из города. Только пришлось перебраться из большой их квартиры в гораздо меньшую по площади. И, само собой, до самой своей смерти Андрей Петрович проработал рядовым участковым врачом.
Позвонив в горотдел КГБ Барановичей, Веселовский быстро установил, почему так гуманно обошлись тогда, в сорок четвертом, с Ружевичем-старшим. Потому что, оказывается, весь период оккупации он обеспечивал подпольщиков лекарствами и перевязочными материалами, прятал у себя в больнице партизан и военных разведчиков.
Закончив семь классов, Рита уехала из родного города, где, как ей казалось, все на нее смотрели из-за брата косо. В Минске Рита поступила учиться в ФЗУ, потом на ткацкую фабрику, где работала до пенсии. Вышла замуж, сменила, понятно, фамилию, родила дочь.
Рядовой работнице, ей никаких анкет никогда заполнять не приходилось: в партию она не вступала, за границу не ездила, на ответственные посты не выдвигалась. А в тех одной-двух, что все-таки миновать не удалось, указывала, что брат ее пропал без вести во время войны. Что, в общем, если не вдаваться в подробности, соответствовало истине. Тем более что она действительно ничего не знала о его судьбе.
До 16 мая нынешнего года, то есть почти сорок лет!
…В тот день, проводив, как обычно, внука в школу, Маргарита Андреевна тоже, как обычно, пошла в магазин: известно, что молоко, а если повезет, то и кефир привозят к открытию, а через час уже ничего и нет. Ей повезло, она все купила и довольная возвращалась неторопливо домой.
Когда Маргарита Андреевна еще только выходила из дома, то краем глаза приметила, что на лавочке у подъезда сидит пожилой человек в белом плаще и клетчатой шляпе. На коленях большой целлофановый пакет с яркими иностранными буквами. Когда же шла обратно, опять увидела того мужчину, который теперь уже не сидел, а прохаживался по тротуару, покуривая сигарету.
– Здравствуй, Рита! – окликнул он, когда они поравнялись.
Маргарита Андреевна остановилась, вгляделась в лицо и – не признала за знакомого.
– Простите, – ответила стеснительно, – не вспомню что-то…
Незнакомец снял шляпу и очки – не темные, обычные.
– Присмотрись получше…
Маргарита Андреевна присмотрелась и охнула, выпустив из рук сетку с молочными пакетами. Не веря глазам, выдохнула жалобным, почему-то чужим голосом:
– Миша?!
Припала к груди брата, забилась в глухих рыданьях. Потом оторвалась, снова вгляделась в полузабытое лицо, узнавая знакомые до боли черты.
– Где ж был ты, Миша? Сорок, почитай, лет прошло.
– Все расскажу, успокойся только.
– Да что ж мы стоим-то здесь, посреди двора? – спохватилась женщина. – Пойдем в дом.
– Кто-нибудь там есть?
– Боря дома, муж. Бюллетенит. Да он не заразный, простуда просто. Ну а я уже год на пенсии как.
– Тогда не стоит, – покачал головой брат.
– Ну почему? Пойдем, познакомлю…
– Лучше в следующий раз… А по первому нам с тобой вдвоем лучше поговорить…
Поникла Маргарита Андреевна, словно холодной водой ее окатило. Вспомнила сразу, из какого времени возвратился нежданно-негаданно брат и кем он в том времени был. Согласилась уже спокойно:
– Ты прав. Тогда пойдем прогуляемся – тут скверик есть неподалеку.
Проходным двором они вышли на параллельную улицу и вскоре очутились в небольшом, но уютном скверике, не обезображенном ни девушкой с веслом, ни многопудовой вертушкой из стальных труб, какими в последние годы облагодетельствовали ребятишек тресты по озеленению. Отыскали свободную скамейку, присели.
– Да как же ты меня нашел, Миша? Я ведь давно Коновалова…
Брат вынул из кармана пиджака бумажник, а из него журнальную вырезку, развернул, показал.
– Узнаешь?
Она узнала, конечно.
– Так это из «Советской женщины». Года два назад к нам на фабрику корреспондент приезжал, со многими разговаривал, со мной тоже, ну и сфотографировал. Неужели узнал на снимке?
– Представь себе, узнал! Ты же вылитая мать стала. К тому же в очерке сказано было, что родилась в Барановичах. Это меня окончательно убедило…
Маргарита Андреевна еще раз взглянула на вырезку, задумалась, потом спросила:
– А почему у тебя страница на немецком языке?
Михаил засмеялся безмятежно:
– Так этот журнал выходит чуть не на пятнадцати языках, мне попался на немецком…
Она покачала головой:
– Не нужно, Миша… Я ведь уже не та девчонка… Ты что, на Западе теперь живешь? Вот и пакет у тебя заграничный, и одет вроде просто, а все не по-нашему…
Михаил не стал отрицать очевидного:
– Да, на Западе. Вот приехал в командировку.
– А я думала, что получил свое, искупил, отработал… А ты, значит, бежал тогда…
Лицо Ружевича искривила гримаса.
– Искупил бы… С веревкой на шее. Ну ладно об этом. Скажи лучше, что с родителями стало после войны?
– Я уехала от них после семилетки. Не могла по улицам ходить спокойно, все казалось, подойдет кто-нибудь, скажет что… Или сама подумаю: может, у этого старика сына мой братец расстрелял? Так и родители наши думали.
– Их преследовали?
– Обошлось, слава богу. Только им от того не легче было. Потому и померли раньше срока. Считай, и это на твоей совести…
Ружевич сидел, низко наклонив голову, так, что глаз не было видно. Сжимал в руке сигарету, которую забыл прикурить. Спросил глухо:
– Где их похоронили?
– В Барановичах, где ж еще…
– Могила цела?
– Конечно. Езжу каждый год, содержу в порядке.
Ружевич словно очнулся. Поставил на лавочку пухлый пакет:
– Я тут привез тебе подарки.
С горечью усмехнулась женщина:
– И что я мужу, дочке с зятем, внуку Костику скажу? Откуда такие обновки заграничные? Брат-преступник привез?
– Подожди, Рита… У меня ведь никого, кроме тебя, на белом свете нет. Столько лет тебя разыскивал, приехал-то, лишь бы повидать. Рисковал на старости лет…