Теодор Гладков – Клятва у знамени (страница 13)

На следующий день тамбовцы стали свидетелями зрелища, которого они не видели с довоенных лет: по городским улицам, сверкая медью труб и амуниции, под звуки бравурного марша проходили ровными рядами эскадроны Орденского кавалерийского полка…

Не было, конечно, на бойцах ни киверов, ни доломанов, но одеты они были аккуратно, чисто выбриты, в седлах держались лихо. Кони были худыми, но ухоженными, подобраны в масть. А вечером в раковине городского сада впервые за многие годы зазвучали вальсы и марши в исполнении армейского духового оркестра.

Обыватели были потрясены: красные бойцы вовсе не походили на «бывших каторжников и дезертиров», какими их изображали базарные слухи, распространяемые шептунами и поднатчиками.

Киквидзе понимал, что война только начинается. Поэтому главное внимание уделял занятиям в поле, причем — что очень важно — не только дневным, но и ночным.

Политотделов и комиссаров в частях тогда еще не было, их заменяли выборные комитеты, которые, по сути дела, вели всю политическую работу. Они же выполняли, если возникала надобность, и функции военно-революционных трибуналов. Председателем армейского комитета был С. Медведевский, пользовавшийся огромным авторитетом у бойцов и командиров за личную храбрость, ум, доброжелательность и справедливость.

Еремин, по-прежнему часто беседовавший с Киквидзе на правах старого друга по душам, приметил одну новую черту в его поведении. Каждый вечер Киквидзе подходил к одному из старослужащих солдат или унтер-офицеров и вызывал его на долгие воспоминания о сражениях мировой войны.

— Охота тебе слушать эти охотничьи байки? — с недоумением спросил он как-то Киквидзе.

— Чудак, — ответил Васо, — они четыре года воевали, а я четыре месяца.

Киквидзе, сам получивший образование на медные деньги, остро переживал, что многие бойцы малограмотны, плохо разбираются в политике, никогда в жизни не видели театрального представления. Он отдал специальный приказ, чтобы для бойцов устраивались лекции и доклады на разные темы, бесплатно раздавались петроградские, московские и местные газеты, организовывались выступления артистов и даже спортивные состязания, в том числе скачки с препятствиями на призы.

Внешне Киквидзе выглядел много старше своих двадцати трех лет, казался суровым, даже грозным, но, в сущности, оставался удивительно непосредственным и романтичным человеком. Эти его качества своеобразно отражались даже в отдаваемых им приказах — выразительных и немного с нынешней точки зрения наивных.

Приказ № 3

советским войскам 4-й армии

27 апреля 1918 года.

Город Тамбов

Ввиду предстоящей демонстрации в честь общего пролетарского праздника 1 Мая приказываю командирам частей и отрядов производить ежедневные строевые занятия, дабы показать, что и Красная Армия может дать строевые ряды бойцов за идею. Музыкальной команде изучить «Интернационал», а драгунскому эскадрону выделить песенников и изучить народно-революционные песни.

30-го сего апреля в 14 часов командирам частей выстроить свои части для репетиции на казарменном плацу у деревянных конюшен. Пехоте иметь на правом фланге музыкантов, артиллеристы должны быть в пешем строю, эскадрон — в конном. Пехота должна быть без шпор, шашек и револьверов.

Предписываю командирам частей смотреть за тем, чтобы солдаты, увольняемые в город и на станцию, были без оружия.

Подлинно подписал:

Первомайский праздник прошел организованно и весело. Сам Василий Исидорович с делегацией бойцов — один командир и два красноармейца от каждого подразделения — и с духовым оркестром побывал на вечере у рабочих пороховых заводов на станции Кандауровка. Когда начались танцы под оркестр, Киквидзе долго крепился, потом не выдержал и, сбросив неизменную кожанку, ворвался в круг. Командарм танцевал лезгинку: с гиканьем, выкликами «Асса!», лихими прыжками на колени… Танцевал самозабвенно, до полного изнеможения, словно предчувствуя, что танцует в последний раз в жизни…

В начале мая Киквидзе был срочно вызван в Москву для доклада о положении в войсках. В столице он пробыл всего одни сутки.

В ту пору отряды, пришедшие на территорию РСФСР с Украины, распускались. Из бойцов и командиров заново формировались полки и дивизии Красной Армии. Киквидзе в Москве доложил, что возглавляемые им отряды фактически уже представляют сплоченное и дисциплинированное соединение, которое после пополнения людьми и должного материального обеспечения может быть сохранено как вполне боеспособная воинская единица. Поверить в такое очень уж оптимистичное заявление было, конечно, трудно.

…Как-то в поле, по обеим сторонам дороги, соединяющей город со станцией, шли обычные тактические учения. Стоял жаркий, по-настоящему летний день. На небе — ни облачка. Неожиданно со стороны станции показался весь окутанный клубами пыли легковой автомобиль. Подпрыгнув на ухабе, машина встала у ближней цепи бойцов. Из нее вышли Киквидзе и незнакомый красноармейцам человек лет тридцати пяти, высокий, в полувоенном костюме и фуражке. Продолговатое лицо с большим лбом, мягкие черты лица, бородка клинышком. Взгляд — внимательный… Киквидзе громко скомандовал: «Отряд, смирно!» — и, повернувшись к незнакомцу, доложил, что бойцы ведут тактические занятия на местности.

Это был прибывший из Москвы народный комиссар по военным делам и председатель Высшей военной инспекции Николай Ильич Подвойский. Три дня наркомвоен проводил, придирчиво и тщательно, инспекционные тактические занятия с выходом в поле днем и ночью при участии всех родов войск. И не сделал ни одного замечания ни по единому поводу. Боевая подготовка красноармейцев, уровень знаний командиров, их высокий моральный дух произвели на него самое хорошее впечатление. Особенно поразило Николая Ильича, что все бойцы по утрам организованно занимались физзарядкой. Этот незначительный, казалось, факт в ту пору красноречивее иных других говорил о дисциплине в соединении, серьезном отношении бойцов к своему воинскому долгу. А ведь армия еще строилась на добровольческих принципах, декрет об обязательном наборе в РККА только будет принят ВЦИК.

— Поздравляю вас, товарищ Киквидзе! — сказал в конце третьего дня Подвойский. — Ваше заявление, сделанное в Москве, Высшая военная инспекция подтверждает полностью и безоговорочно. О расформировании такого отряда не может быть и речи.

Киквидзе слушал и не верил собственным ушам. Отряд останется в прежнем составе! Боевые друзья, ставшие ему дороже братьев, те, кого сроднила пролитая за общее народное дело кровь, сохранят свой сплоченный строй и впредь! Теперь он мог признаться самому себе, что больше всего на свете опасался расформирования. Значит, его заботы, труд тысяч бойцов и командиров, их ратные заслуги признаны и оценены.

Словно не замечая глубокого волнения Киквидзе, Подвойский продолжал:

— Командование решило создать на базе вашего отряда первую дивизию внеочередного формирования Рабоче-Крестьянской Красной Армии!

Стиснув в огромной ладони серую кавказскую папаху, Киквидзе вскочил со стула и радостно гаркнул:

— Готов служить в родной дивизии на любой должности, за честь сочту встать в строй рядовым красноармейцем!

Подвойский улыбнулся:

— Почему рядовым красноармейцем? Вы назначаетесь начальником дивизии. Товарищ Медведовский будет вашим помощником, товарищ Зелинский — начальником штаба. Давайте-ка пригласим их сюда и вместе подумаем о кандидатах на другие командные должности.

16 мая день выдался словно по заказу: солнечный, теплый, безоблачный. Нежно-зеленая листва, еще не обожженная летним зноем, чуть слышно шелестела под легкими порывами ласкового ветерка.

Полковой городок ожил уже ранним утром. Давно отвыкшие от столь мирных занятий, бойцы дежурного взвода старательно подметали лужайки и дорожки, не пропуская ни одного окурка или клочка бумажки, драили с песком (мыла не было и в помине) дощатые полы в казармах, протирали влажной ветошью стекла окон. Даже вплели в зеленые кроны деревьев кумачовые ленты и флажки.

Привели в порядок и полковой манеж — здесь после завершения официального церемониала должны были показать свое мастерство вольтижировки и рубки лучшие кавалеристы отряда. Не забыли подновить и сцену для выступления приглашенных и самодеятельных артистов. Посреди плаца установили длинный стол, в обычное время предназначенный для чистки оружия. В половине десятого в парк пришел Киквидзе, все осмотрел, остался всем доволен и приказал трубачу играть сигнал общего построения.

Бойцы — тщательно выбритые, в починенном и выглаженном обмундировании — выстроились на плацу по частям и подразделениям. Замерли на флангах знаменосцы и ассистенты с шашками наголо.

Киквидзе обошел полки, поздоровался с красноармейцами. В воротах показался Подвойский. Прозвучала команда «Смирно!». Киквидзе строевым шагом вышел навстречу народному комиссару, отдал рапорт. Подвойский поздоровался с бойцами. В ответ разнеслось дружное «Ура!». Оркестр грянул «Интернационал». Поздравив бойцов с образованием дивизии, нарком обратился к ним с речью.

— Если раньше, — сказал он, — принимали присягу царю, на угнетение рабочего класса, то красная присяга принимается на верность рабочему классу, на верность его правительству для защиты пролетарской революции, для раскрепощения рабочего класса, на уничтожение врагов революции.