Теодор «Эйбон» – Церемонии (страница 96)
– Это еще почему?
Вместо ответа Порот снова указал на календарь в книге. Третьего мая проводилось что-то под названием «Рудмас», двадцать четвертого июня – летнее солнцестояние, пятнадцатого июля – помянутый Деборой день святого Свитина. Только теперь Фрайерс заметил, что возле некоторых дат стоят крохотные звездочки, например, первого мая и тридцать первого октября. А также канун Ламмаса, тридцать первое июля.
Он посмотрел вниз страницы. Там под звездочкой была сноска, всего два слова:
В уголке леса под названием Закуток Маккини косые лунные лучи сочатся сквозь туманный воздух мимо пылинок и танцующих насекомых, проникают через хитросплетение древних корней, которые веером расходятся от основания колонны упавшего тополя, – и падают прямо на новенький алтарь, построенный из камней, земли и костей.
Он гораздо меньше прежнего, но куда красочнее. Между вертикально поставленными камешками, что окружают холм, как крохотный Стоунхендж, лежат свежесорванные розы; днем цветки алыми маяками сияют среди грязи, ночью кажутся небольшими сгустками тьмы. А на самой вершине алтаря, как забавный помпон на конце клоунского колпака, покоится теперь единственная круглая голова. Глаз нет, но уши и усы целы, а черный мех такой мягкий, что так и хочется погладить.
Ночь. Серп луны скрывается за деревьями. Животное крадучись выбирается на лужайку и садится, глядя на дом. Из неярко освещенной комнаты на втором этаже доносится пение – фермер и его жена погружены в вечернюю молитву.
Животное приближается к дому и прячется под окном. В сороках милях от него и двенадцатью этажами выше сморщенный человечек на постели прислушивается к словам гимна:
Пение прекращается. Мужчина читает короткую молитву, женщина повторяет за ним. Потом, как обычно, свет гаснет. Вскоре комната заполнится звуками их любви. Животное крадется дальше.
В передней части дома на первом этаже все еще горит свет. Гость из города сидит, углубившись в книгу, его пухлая физиономия в свете лампы сияет как полная луна. Животное – Старик – следит, как он переворачивает страницу.
На секунду, как будто чувствуя, что за ним наблюдают, гость откладывает книгу и подходит к окну. С тревогой он слепо вглядывается в ночь, но не видит ничего за пределами освещенной лампой комнаты. Животное сидит в семи футах, под покровом темноты.
Гость возвращается на место и через несколько секунд снова углубляется в толстый серый том, который читал прежде. Животное разворачивается, деловито обегает дом и оказывается у заднего крыльца. Здесь, во тьме под лестницей стоят два металлических мусорных бака, от которых несет смертью и разложением. На одном запах старый, но во втором скопился недельный запас искалеченных трупов – гнилая плоть на любой вкус.
От самого этого гниения может быть польза.
Легким взмахом лапы животное переворачивает металлический бак, крышка с грохотом падает и откатывается на несколько футов по траве.
На втором этаже женщина крепче цепляется за плечо мужа.
– Подожди, – шепчет она. – Ты слышал?
Мужчина утвердительно ворчит.
– Просто енот, – говорит он и вновь проникает в нее.
На первом этаже гость откладывает книгу и обходит гостиную, аккуратно закрывая все окна.
Животное спокойно забирается во тьму перевернутого бака. Его легкие заполняет аромат смерти. Перед ним лежит груда трупов: полевки, лягушки, змеи. Аккуратно и методично оно вспарывает мягкие гниющие тушки, сначала передними лапами, потом задними, с механической точностью измельчает плоть и втирает разложение в мех и под каждый изящно изогнутый коготь.
В сорока милях от него Старик наблюдает, вдыхает ароматы смерти, ощущает, как мерзость проникает под ногти его собственных рук. Прекрасно; это может помочь в завтрашнем деле. Немного яда никогда не помешает.
Двадцать второе июля
Амос Райд держал под мышкой мешок бордоской смеси от огуречной гнили, молодой Аврам Стуртевант покупал уже третью банку малатиона против неожиданного нашествия тли, а Нафан Лундт пополнял запасы патентованного средства от вредителей, чтобы избавиться от гусениц и улиток, которые успели уничтожить треть его помидоров. Местные фермеры не стеснялись обрабатывать свои поля химией, все сомнения касались исключительно финансовой стороны вопроса. Пестициды стоили дорого, но в сложившейся ситуации людям приходилось на них рассчитывать в надежде спасти хоть что-то. Год очень быстро превращался в неудачный. Это явно было видно по лицам покупателей, слышалось в их голосах.
Не радовался даже Берт Стиглер, дела у которого сегодня шли особенно бодро. Они с женой жили в основном на жалование, прибыли и потери магазина почти никак не отличали их от остальных. Кроме того, посаженные Ирмой – замужней дочерью Берта – патиссоны практически за ночь уничтожили какие-то особенно прожорливые жирные серые слизни, которые никогда раньше не водились в округе.
– Слыхали, что стряслось у Вердоков? – спросил Стиглер, пробивая покупку Аврама Стуртеванта.
– Я был так занят собственными полями, что не знаю даже, что там творится у других, – ответил Стуртевант.
– Так я расскажу, – рявкнул с другого конца помещения Нафан Лундт. – Корова лягнула Лизу в голову, когда та попыталась выдоить из нее хоть каплю молока.
– Да что ты говоришь! Господь милосердный, как она себя чувствует?
– Поганенько, – сказал Лундт. – Кое-кто считает, что она не дотянет до воскресенья.
– Мы все молимся за нее, – добавил Амос Райд. – Ничего другого не остается.
– Мы тоже будем молиться, – сказал Стуртевант. – А мой брат об этом знает?
– Сейчас сам у него и спросишь, – заметил Стиглер, который смотрел на улицу сквозь сетку на двери. – Вон он идет.
На крыльце раздались тяжелые шаги Иорама. Он был высоким, представительным мужчиной с тяжелыми черными бровями и черной бородой. Но сегодня он казался бледным и больным.
– Да, – сказал он, услыхав о том, что случилось с Лизой, – я как раз пойду к ним этим вечером, чтобы молиться с братом Адамом и их дочерью, – в голосе Иорама звучала тревога, но по краткости ответа было ясно, что его беспокоит что-то другое.
– А как себя чувствует сестра Лотти, – спросил Райд, – в такое нелегкое для
– Полагаю, не хуже, чем следовало ожидать, – с мрачным видом ответил Иорам.
– Честно сказать, я ожидал от нее большей стойкости, но… – он пожал плечами. – Видимо, ребенок уж больно крупный. Роды будут тяжелыми. Но мы с Лотти все примем со смирением. Какова воля Господня, так и случится.
Он двинулся вдоль полок, рассматривая хозяйственные товары; мужчине было в новинку выбирать товары, которыми до беременности занималась его жена. Оказавшись в соседнем проходе, Иорам столкнулся нос к носу с Лундтом, единственным мужчиной, который мог сравняться с ним ростом.
– Приветствую, брат Иорам, – сказал Нафан. – Мы с Анной молимся за сестру Лотти.
Иорам коротко кивнул.
– Это хорошо, брат Нафан. Сейчас нужно молиться как никогда.
– Истинная правда, – откликнулся Лундт. – Слыхал, какая беда стряслась вчера у Хама Стадемайра? И такое же творится совсем рядом со мной, у Вафуила Райда. Никогда не видел столько змей вместе – будто в земле Тофет. Старик Вафуил вовсе отказывается выходить из дома.
– Это пройдет, – ответил Иорам. – Все на свете проходит. – В его голосе не было особой надежды.
– Конечно, – продолжал Лундт, следуя за ним вдоль полок. – Господь заботится о богобоязненных. Но если сложить все, что случилось… – Он начал загибать толстые пальцы: – Поговаривают, что по дороге до Аннандейла появилась собачья свора, которая бросается на всех, прямо как Фенкелевский кобель вчера. А что случилось с бедной сестрой Лизой… – Он покачал головой. – И наверняка это не в последний раз, потому что
– И у Матфея Гейзеля тоже, – сказал из-за прилавка Стиглер. – Говорит, они вот-вот снесут дверь амбара.
– Вот так вот, – продолжил Лундт, – на всех нас свалились какие-нибудь беды…
– А с утра приходил Вернер Клапп, – перебил его Стиглер. – Сказал, что у него какая-то беда с курями. Он только вчера продал четверых Сарру Пороту с женой, а теперь боится, как бы они не потребовали назад деньги, когда поймут, что куры-то не несутся.
– Так вот мы и подумали спросить, что ты об этом скажешь, брат Иорам, – продолжал гнуть свое Лундт. – Когда у людей случаются беды вроде наших…
– Человек рожден для бед и страданий, – сказал Иорам, – и через несчастья открывается путь в царство Божие. Ты и сам знаешь, брат Нафан. Господь нас испытывает.
– Так-то оно так, – откликнулся Лундт, – но не может ли Он слать нам предупреждение? Я говорю о том, кто пришел в наши общину этим летом, о горожанине, который называется именем нашего пророка.
– Я знаю, о ком ты говоришь, – сказал Иорам. – Не нужно так со мной хитрить. Я с самого начала знал, что у тебя на сердце, потому что и меня беспокоит то же. Хочу послушать, что скажет брат Сарр в свое оправдание, – не забывайте, на этой неделе служба пройдет у него на ферме, – и в это воскресенье я как следует присмотрюсь к этому его гостю. Тогда и узнаем, что повелит нам Господь. Но до той поры ничего другого не остается. Помни, «блажен бодрствующий…»