Теодор «Эйбон» – Церемонии (страница 102)
Он ожидал, что всем будет заправлять Иорам Стуртевант, но его положение в общине, судя по всему, имело скорее социальное нежели теологическое значение. Когда служба все-таки началась, во главе общины встал и попросил о тишине не он и не Порот, хозяин фермы, а довольно пожилой мужчина, которого Фрайерс никогда раньше не видел. Он взял в руки потрепанную Библию в черной обложке и призвал собравшихся помолиться вместе с ним за сестру Лизу Вердок – ни она, ни ее семья не приехали этим утром из-за случившегося с женщиной несчастья. Все опустили глаза, и мужчина начал молитву длинной цитатой из Иеремии: «Господи, сила моя и крепость моя и прибежище мое в день скорби…» Библию он держал открытой перед собой, но ни разу на нее не взглянул – как будто она нужна была лишь для того, чтобы подтвердить истинность его слов.
После молитвы мужчина отступил и церемонно передал книгу молодому человеку, который занял его место. Все утро вперед выступали все новые люди, как мужчины, так и женщины, и каждый держал Библию, обращаясь к собравшимся. Фрайерс начал догадываться, что действо, которое поначалу казалось несогласованным, на деле подчиняется строгим правилам. Люди, судя по всему, знали, когда придет их очередь говорить. В редких случаях, когда вперед одновременно выступали двое членов Братства, один отступал и ждал, как будто внутри Братства была какая-то скрытая иерархия. При мысли об этих потаенных правилах, которые ему никогда не разгадать, Фрайерсу стало не по себе. Он в который раз пожалел о том, что оказался в таком положении и наблюдает за общественным действом из дома. Он чувствовал себя ребенком, который тайком подглядывает за вечеринкой взрослых. Или, в лучшем случае, туристом, который следит за каким-то обрядом аборигенов.
К собравшимся обратилась уже почти дюжина людей, в основном мужчин; Братство молилось о дожде, и гибели идолопоклонников, – еще раз вспомнили Лизу Вердок, затем наступила тишина, которую никто не спешил нарушить, и наконец вперед выступил Сарр Порот. Со своего места у окна Фрайерс видел, как он оглядел толпу и улыбнулся Деборе. Та выглядела измученной и обессиленной, две женщины поддерживали ее под руки, а со стороны за ней пристально наблюдала миссис Порот. Дебора не улыбнулась в ответ.
Раскрыв Библию, Сарр заговорил. Фрайерс подался к окну, чтобы лучше слышать.
– «И лишилась жизни всякая плоть, движущаяся по земле, и птицы, и скоты, и звери, и все гады, ползающие по земле, и все люди…»
Фрайерс не сразу понял, о чем идет речь. Хотя почти все остальные читали что-нибудь из книги Иеремии, Сарр говорил о Потопе и чудовищных бедах, которые заканчивались по милости Господней.
– «И устроил Ной жертвенник Господу, – произнес Порот, ни разу не взглянув в книгу, – и принес во всесожжение на жертвеннике. И обонял Господь приятное благоухание, и сказал Господь в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого – зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал: впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся».
Распевный ритм библейских стихов показался Фрайерсу неожиданно успокаивающим, едва ли не больше, чем сам текст. Правда, еще много часов после службы он с какой-то непонятной тревогой повторял про себя последние, категоричные как приговор, слова:
Невзирая на жару, Иорам Стуртевант стоял прямо и внимательно смотрел на каждого выступающего вперед члена общины, но ему трудно было сосредоточиться на их словах. Мысли были заняты оставшимся в доме чужаком.
Иораму не понравился этот человек. Да, он называется именем пророка, но сам – по его собственному признанию! – безбожник. Именно так он сам и сказал, причем с гордостью.
Чужак был бы опасен для общины, даже если бы принадлежал к одной из множества христианских, иудейских или смешанных сект, – одинаково корыстолюбивых и в равной мере обреченных на гибель в день Страшного суда, – что заполонили греховный мир за границами города. Но то, что он с такой откровенностью объявил себя неверным, врагом всякой веры, во сто раз хуже. Может, брат Нафан прав в своих подозрениях.
А уж называть чужака «гостем», как сделал этим утром Порот, и вовсе было отвратительной ложью.
Между тем Порот как раз выступил вперед и заговорил низким, проникновенным голосом, проводя сомнительные параллели между несчастьями, выпавшими на долю Ноя, и нынешними бедами Братства. Иорам вынужденно признал, что молодой человек силен умом, но явно нервничает и плох как оратор. А фермер он, судя по всему, и вовсе никудышный. Иорам оглядел поле кукурузы в отдалении: низенькие, нездоровые на вид стебли, которые уже пострадали от разнообразных сорняков и вредителей. Уже теперь ему было ясно, что первый урожай Поротов погибнет.
В голову пришло уместное сравнение: разве нельзя сам Гилеад назвать садом, ухоженным, вскормленным и оберегаемым, его семьи – столь же разнообразными, как посевы на процветающей ферме, а его детей – нежными ростками? Да, это вполне подойдет для какой-нибудь будущей службы. А впустив к себе чужака, Пороты открыли врата сада перед хищником. Побеги сгниют, семена будут затоптаны, сама земля – осквернена.
Хотя, возможно, как и в случае с грехопадением, вина лежит на женщине. Молодой Порот, которому не доставало отцовского наставления, судя по всему, позволяет Деборе собой командовать. Поговаривали, что впустить чужака придумала именно она.
Сейчас она стояла среди женщин у амбара и бессмысленным взглядом наблюдала за происходящим. Иорама вовсе не удивило то, что случилось с ней вчера. Он уже давно был уверен, что в кошку вселился бес; его правая рука до сих пор горела после встречи с этой тварью. Сестре Деборе следовало предвидеть вчерашнее несчастье. Может статься, оно было карой Божьей. Да, Иорам не отрицал, красоту Деборы, он восхищался ее стройной фигурой и черными глазами с поволокой, хотя и подозревал, что женщина эта способна на любое распутство.
Его собственная жена, Лотти, прежде была такой же стройной, но располнела после рождения трех сыновей. Теперь ее тело и вовсе изменилось до неузнаваемости, живот разросся до невероятных размеров и причинял ей постоянную боль. Пока Сарр заканчивал проповедь, мысли Иорама обратились к жене. Он оставил ее в гостиной Поротов; то, как ее потное, вздувшееся тело заполнило их небольшое кресло-качалку, вызвало у него смутное раздражение. Глубоко в душе шевельнулось было подозрение, что жену не следовало привозить сегодня с собой, но Стуртевант его давно подавил. Вместо этого он, как правило, лишь злился на ее женскую хрупкость, – с тремя другими детьми таких проблем не было, – и беспокоился о ее внешнем виде. Если он из-за чего и чувствовал вину, то лишь потому, что не заставил ее выйти вместе с ним наружу и стоять, как Дебора, с остальными женщинами. Они с Лотти не могли позволить себе расслабиться. Им следовало подавать пример общине.
Фрайерс рассчитывал, что после речи Порота служба подойдет к концу. Он не рассчитывал на гимны: «Синяя Галилея», «Жнец Христос» и еще больше дюжины других. Пение становилось все громче, и Фрайерсу уже начало казаться, что некоторые члены Братства вот-вот упадут в обморок от поднимающегося все выше солнца, которое выглянуло из-за низкой стены облаков и теперь сияло во всю мощь.
Ближе к концу, когда происходящее уже начало надоедать Фрайерсу, в гостиной раздался негромкий болезненный стон. Джереми покинул свой пост у окна, подошел к двери и заглянул внутрь. Беременная женщина, которую он заметил раньше, по-прежнему сидела в кресле-качалке. Она явно мучилась, обильно потела в тяжелом черном платье и, судя по виду, почти что потеряла сознание. Когда Фрайерс вошел, она подняла на него бессмысленный взгляд; в больших коровьих глазах не было ни страха, ни понимания.
Он подошел поближе и оглядел женщину.
– Здравствуйте.
Солнечный свет коснулся вздутого живота женщины, и Фрайерс заметил, как он зашевелился.
За все утро он был первым мужчиной, который ей улыбнулся. В последнее время при взгляде на нее Иорам лишь хмурился, как будто ее состояние было не благословением, а проклятием. Она не хотела приходить на службу; она так устала, и ее так распирало изнутри, что женщина едва могла дышать. Никогда раньше, ни с одним из детей ей не было так тяжело. Когда ребенок шевелился, казалось, что он перетасовывает все ее внутренности, чтобы устроиться поудобнее. Такой же своевольный, как Иорам. Наверняка еще один мальчик. Она хотела, чтобы Господь подарил ей хотя бы одну дочь, но не ей судить о промыслах Божьих. Иорам рассердился бы, узнай он, что она смела даже помыслить об этом.
Она хотела, чтобы беременность наконец закончилась. Бремя становилось невыносимым. А сегодня так жарко… Ей хотелось бы сесть в кресле на заднем крыльце и послушать службу оттуда; от этого наверняка стало бы полегче, но Иорам ничего и слышать не пожелал. Он объявил, что его жене надлежит либо стоять на солнцепеке с остальными, либо скрыться подальше с глаз общины. Он не потерпит, чтобы она сидела, пока остальные стоят. И она оказалась запертой в этой тесной и душной гостиной. От жары и неудобного положения начинала кружиться голова, и тут в гостиную вошел незнакомец.