Теодор Драйзер – Титан (страница 12)

Каупервуд вложил около ста тысяч долларов в газовые компании и был уверен в обеспечении своего будущего: концессии были выданы на двадцать лет. К тому времени ему будет около шестидесяти, и он, возможно, выкупит свои активы, объединит их или выгодно продаст. Будущее Чикаго складывалось в его пользу. Он решил приобрести картин тысяч на тридцать долларов, если найдет подходящие, и заказать портрет Эйлин, пока она в расцвете своей красоты. Произведения искусства снова стали предметом его страстного увлечения. У Эддисона было четыре или пять хороших картин – Руссо, Грёз, Вауэрман и один Лоуренс, – собранных бог весть откуда. Говорили, что у владельца отеля, торговца недвижимостью и мануфактурой по фамилии Коллард есть поразительная коллекция. По словам Эддисона, король торговли скобяными товарами Дэвис Траск был страстным коллекционером. Каупервуд знал о многих богатых домах, где начинали коллекционировать живопись. Значит, и ему пора этим заняться.

После оформления концессий Каупервуд посадил Сиппенса в собственной конторе и на время передал ему бразды правления. Небольшие арендованные конторы с клерками появились в тех районах, где развернулось строительство газовых предприятий. Старые компании подали всевозможные иски с требованием запретить, отозвать или ограничить концессии, но Маккиббен, Стимсон и генерал Ван-Сайкл сражались с ними с доблестью и упоением троянцев. Это было во всех отношениях интересное зрелище. Пока еще никто по-настоящему не знал о наступлении Каупервуда в Чикаго. Его считали незначительной фигурой. Его имя даже не упоминалось в связи с этой деятельностью. Других людей ежедневно прославляли и восхваляли, что вызывало у него некоторую зависть. Когда же взойдет его звезда? Безусловно, скоро. Поэтому в июне они отправились в свое первое заграничное путешествие – радостные, богатые, бодрые и жизнерадостные, твердо намеренные сполна получить удовольствие от поездки.

Это было замечательное путешествие. Эддисон был чрезвычайно любезен: телеграфировал в Нью-Йорк и распорядился доставить цветы для миссис Каупервуд, когда она поднимется на борт. Маккиббен прислал путеводители. Каупервуд, не рассчитывавший, что кто-то пришлет цветы, сам заказал две великолепные корзины, которые вдобавок к корзине Эддисона, вместе с прикрепленными карточками, ожидали их в вестибюле на главной палубе. Несколько важных лиц, сидевших за капитанским столом, сами подошли к Каупервуду. Они получили приглашения на вечеринки с карточными играми и на закрытые концерты. Однако плавание выдалось бурным, и Эйлин страдала от морской болезни. Ей было трудно показать себя с лучшей стороны, поэтому она лишь изредка выходила из каюты. Она держалась очень надменно и отстраненно со всеми, кроме немногих, кто прислушивался к ней и не возражал. Она начала чувствовать себя важной особой.

Еще до отъезда она скупила чуть ли не все, что имелось в заведении Терезы Донован в Чикаго. Нижнее белье, ночные пижамы, костюмы для прогулок, костюмы для выездки, вечерние туалеты – всего этого у нее было в изобилии. При себе она имела шкатулку с драгоценностями на сумму не менее тридцати тысяч долларов. Ее туфли, чулки, шляпы и прочие дамские штучки не поддавались подсчету, и это давало Каупервуду основание гордиться ею. Она обладала способностью жить на широкую ногу. Его первая жена была бледной и слабой, в то время как Эйлин буквально лучилась жизненной энергией. Она напевала, прихорашивалась, дурачилась. Некоторые люди чужды самоанализу или размышлению о прошлом. Земля с ее долгой историей для Эйлин была лишь ориентиром, смутным представлением. Возможно, она слышала о существовании динозавров и летающих рептилий, но это не произвело на нее глубокого впечатления. Кто-то сказал или продолжал утверждать, будто люди происходят от обезьян, что было полным абсурдом, хотя и могло оказаться правдой. Зеленоватые громады волн, грохочущие в открытом море, подразумевали некую бесконечность и ужас, но это не имело ничего общего с той бесконечностью, которая существует в сердце поэта. Корабль был надежным и безопасным – сам капитан в голубом мундире с блестящими пуговицами говорил ей об этом за столом, и она безоговорочно верила ему. Кроме того, рядом с ней постоянно находился Каупервуд, молча и зорко наблюдавший зрелище океанской стихии.

В Лондоне рекомендательные письма Эддисона принесли несколько приглашений в оперу, на званый ужин, на уик-энд в Гудвуде и так далее. Коляски, кебы и фаэтоны всегда находились в их распоряжении. В конце недели они получили приглашение на экскурсию по Темзе в плавучем домике. Хозяева, англичане, рассматривавшие свое приобретение как дорогую игрушку и благоразумное вложение капитала, были вежливы и любезны. Эйлин проявляла неустанное любопытство. Она обращала внимание на слуг, их манеры и ливреи. Вскоре она начала думать, что Америка далеко не так хороша, как ей казалось раньше, там не хватало многих вещей.

– Эйлин, мы с тобой собираемся жить в Чикаго всегда, – увещевал ее Каупервуд. – Не сходи с ума. Разве ты не видишь, что эти люди равнодушны к американцам? Если бы мы решили поселиться здесь, то они бы не приняли нас – во всяком случае, не сразу. Мы всего лишь проезжие иностранцы, которых развлекают из вежливости.

Каупервуд все это видел и хорошо понимал. Эйлин вела себя как избалованный ребенок, но с этим ничего нельзя было поделать. Она одевалась и переодевалась. Англичане глазели на нее в Гайд-парке, где она ездила верхом и управляла экипажем, в гостинице «Кларидж», где они остановились, и на Бонд-стрит, где она совершала покупки. Англичанки, сдержанные, консервативные, многие с невзыскательным вкусом, возводили очи горе. Каупервуд слегка смущался, но не вмешивался. Он любил Эйлин, гордился ее красотой, по крайней мере сейчас. Если он мог обеспечить ей более или менее достойное положение в чикагском обществе, для начала этого было достаточно. После трех недель бурного интереса ко всем достопримечательностям Лондона, которым Эйлин отдала должное, они отправились в Париж.

Здесь Эйлин загорелась ребяческим восторгом.

– Ты знаешь, – с серьезным видом обратилась она к Каупервуду на другое утро по приезде, – англичане совершенно не умеют одеваться. Я думала, что они умеют, но там даже самые большие модники копируют французов. Взять, к примеру, тех людей, что мы видели вчера вечером в Café d’Anglais. Я не видела ни одного англичанина, который мог бы сравниться с ними.

– Дорогая, у тебя экзотические вкусы, – отозвался Каупервуд, завязывая галстук и с живым интересом наблюдая за ней. – Все французские модники и модницы расфуфырены в пух и прах. Думаю, некоторые из молодых парней носят корсеты.

– И что с того? – воскликнула Эйлин. – Мне это нравится. Если ты хочешь быть модным, почему бы не быть очень модным?

– Мне известна эта твоя теория, дорогая, – сказал он. – Но в любом деле можно перегнуть палку. Существует такая вещь, как излишества. Тебе приходится идти на компромиссы, даже если ты не выглядишь так блистательно, как могла бы. Нельзя слишком вызывающе отличаться от других, даже в правильную сторону.

– Знаешь что? – она остановилась и посмотрела на него. – Я думаю, что со временем ты станешь очень консервативным, прямо как мои братья.

Она подошла ближе и поправила его галстук, потом пригладила ему волосы.

– Что же, один из нас должен стать таким для блага семьи, – с полуулыбкой заметил он.

– Впрочем, я не так уверена, что это будешь ты.

– Сегодня прекрасный день. Смотри, как красиво смотрятся эти мраморные статуи. Куда мы отправимся – в Клюни, в Версаль или в Фонтенбло? Сегодня вечером мы собираемся посмотреть на Сару Бернар.

Эйлин была на седьмом небе от счастья. Так прекрасно было наконец отправиться в путешествие с настоящим мужем!

В этой поездке у Каупервуда вновь проснулся страстный интерес к настоящим произведениям искусства и решимость завладеть ими. Он познакомился с известными маршанами и галеристами в Лондоне, Париже и Брюсселе. Его представление о великих мастерах и старых школах живописи значительно расширилось. От одного из лондонских галеристов, который сразу распознал в нем вероятного покупателя, он получил приглашение посетить вместе с Эйлин некоторые частные коллекции. Он знакомился с лордом Лейтоном, Данте Габриэлем Россетти и Уистлером, которым его представили как «заинтересованного иностранца». Эти люди видели перед собой только самоуверенного, воспитанного человека, далекого от новомодных течений. Каупервуд видел в них лишь самовлюбленность художника. Он понимал, что у него мало общего с такими людьми, но есть взаимные интересы. Он не мог быть раболепным почитателем – лишь благосклонным покровителем. Он ходил и смотрел, предвкушая воплощение своих мечтаний о величии. В Лондоне он приобрел портрет Реберна, в Париже – крестьянскую сцену работы Милле, миниатюру Яна Стена, батальное полотно Месонье и пейзаж романтического дворика кисти Изабе. Так началось расширение его познаний о живописи, и появилась основа будущей коллекции, которая стала столь важной для него в последующие годы.

После возвращения в Америку Эйлин и Каупервуд увлеклись строительством нового особняка. Во Франции им понравился один замок, архитектура которого, или скорее ее модификация в оформлении Тейлора Лорда, была принята за основу. По расчетам мистера Лорда, строительство должно было продлиться год, а то и полтора, чтобы получить идеальный результат, но время в данном случае не имело большого значения. Тем временем они старались занять свое место в обществе и подготовиться к тому знаменательному дню, когда войдут в круг чикагской элиты.