Теодор Драйзер – Оплот (страница 15)

Солон увидел, что Бенишия поникла головой, что у нее слезы на глазах, и осекся.

– Бенишия! – вскричал он. – Пожалуйста, прости меня! Я был непозволительно дерзок, я…

– Ну что ты, Солон. Я не потому плачу, что рассердилась. Это слезы счастья – ведь я тебя тоже люблю, неужели ты не догадался? Люблю, наверное, с той минуты, как впервые встретила. Я тебя люблю, и буду…

Бенишия не закончила фразу, увидев, что Рода и Айра Паркер идут по мостику, и поспешно наклонилась к воде, словно высматривала рыбок. Солон, изо всех сил прикидываясь невозмутимым, обернулся к Роде и Паркеру и небрежно заметил:

– Здесь, выше по течению, рыба чересчур пуглива.

Так он выгадал время для Бенишии. Девушка выпрямилась и направилась к мостику уже с готовым объяснением: что-то попало в глаз, надо его срочно промыть.

Глава 17

Той ночью Солон почти не спал: подхватился сначала в три часа, затем в четыре, в пять… наконец, в половине восьмого встал с постели и вышел из дому. Яркое июньское утро дышало прохладой. Был День первый – значит, прикинул Солон, завтрак подадут в девять, не раньше. Ханна услышала тихий стук парадной двери и, приникнув к окну, увидела, как Солон нервно ходит взад-вперед по лужайке. Что мучает ее мальчика? Возможно, дурной сон запал ему в душу. Что делать ей, матери, как помочь? Этого Ханна не ведала.

Солон же почти бессознательно направился к мостику и скоро очутился на месте давешнего объяснения. Как очаровательна была вчера Бенишия, когда совсем по-детски склонилась над речкой со своим сачком! Вот здесь, на этом берегу, среди июньских цветов, она призналась, что любит его. Но как им вести себя теперь, когда главное сказано? В Пенсильвании тех времен ни один отец-квакер не отдал бы семнадцатилетнюю дочь за такого юнца, как Солон, тем более если этот отец – Джастес Уоллин. Дочь – единственная наследница огромного состояния, а у соискателя молоко на губах не обсохло и карьера только-только начинается. Солон побрел обратно к дому – воспоминания были слишком тяжелы.

После завтрака он вместе с родителями и сестрой поехал на молитвенное собрание. Возможно, Господь явит ему верный путь; возможно, Господь явит и Бенишию – во плоти. Увы, Уоллинов на собрании не было – Солон это сразу заметил. Значит, вернулись в Филадельфию. Сказала им Бенишия или нет? Если сказала, они могли специально ее увезти. Солон предавался невеселым мыслям в полной тишине, ибо очень долго никто из Друзей не ощущал позыва встать и заговорить.

Наконец молчание было нарушено.

– У меня возникли соображения, и Господь побуждает меня ими поделиться, – начал некий Друг. – Вот они: ежели кто верует, что помыслы его чисты и праведны – какого бы предмета сии помыслы ни касались, – тот должен уверовать и в Творца и Управителя жизни, ибо он не допустит, чтобы верующий в него сбился с пути. В Евангелии от Иоанна – в главе четырнадцатой, в тринадцатом стихе – Иисус сказал: «И если чего попросите у Отца во имя Мое, то сделаю». Только он еще добавил: «Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди».

Говоривший, по имени Оливер Стоун, с точки зрения Солона совсем не годился для того, чтобы нести Слово Божие. Стоун держал скобяную лавку, а собой был низкоросл, морщинист и сед; вдобавок его мучил нервный тик – правое плечо дергалось. Тем не менее бессознательно ждавший некоего знака Солон проникся стихом, который процитировал Оливер Стоун. Он даже чуть успокоился и ободрился, и у Ханны (она, сидевшая довольно далеко, на другой половине помещения, не сводила с сына глаз) отлегло от сердца.

Впрочем, к следующему утру Солон вновь сник и по пути на службу мрачно взвешивал последствия объяснения с Бенишией. Он всегда сам заходил на почтамт за корреспонденцией, зашел и в то утро. Ему казалось, что его ждет письмо от Бенишии или от Джастеса Уоллина, уж конечно, в последнем случае Солон получит выговор за неподобающий интерес к Бенишии, но письма оказались сплошь деловые – все до одного были адресованы компании «Уоллин Риал Эстейт-энд-Лоун». Солон вскрыл их и быстро прочел, обнаружив, в частности, просьбу некоего фермера о займе в пятьсот долларов. Уоллин будет доволен, подумалось Солону, да и отец тоже.

Возле конторы его остановил Мартин Мейсон, директор единственного в Дакле банка. Банк этот уже двадцать лет выдавал кредиты фермерам и коммерсантам по всей округе. После формальных приветствий и вопросов о здоровье отца и матушки Мейсон внезапно сделал Солону неожиданное предложение – перейти на службу в его банк. Там, говорил Мейсон, Солон получит должность клерка общего профиля и помощника кассира с жалованьем двадцать пять долларов в неделю. Мейсон не упомянул, что крайне обеспокоен деятельностью тандема Барнс – Уоллин, каковой вторгся в его, Мейсона, исконную сферу – кредитование и заклад земель, зато сказал, что готов принять в свой банк и Руфуса – причем на более выгодных условиях, чем тот имеет у Джастеса Уоллина.

Солон, немало удивленный, поблагодарил, но заметил, что ответить сразу не может, и тем более не вправе говорить за отца; впрочем, он передаст отцу, чтобы заглянул к мистеру Мейсону. Объясняясь, Солон упирал на то, что мистер Уоллин много сделал для них, и они ему очень признательны.

Тем временем сам Уоллин, понимая, что богатеет благодаря даклинскому филиалу и, в частности, усердию Солона, уже подумывал, не повысить ли ему жалованье до двадцати долларов в неделю; знай об этом Солон, сильно смутился бы, а еще испытал бы потрясение – выходило, что его страхи напрасны, обстоятельства же сулят укрепление материальных позиций. Буквально на другой день прилетело самое желанное письмо. Бенишия сообщала, что долго думала и вот решила ничего не говорить родителям об их любви, и Солон пусть тоже таится, пока она вновь ему не напишет.

Глава 18

Едва услыхав о посулах мистера Мейсона, Руфус решил, что Уоллину непременно надо про них узнать, причем от него самого либо от Солона – сия прямота послужит на благо им обоим. Да, Руфус пойдет к Мейсону, и пускай Мейсон изложит свои условия в письменном виде; это будет уже документ, и его-то Руфус предъявит мистеру Уоллину – разумеется, ничем не намекнув, что они с сыном хоть на миг задумались о нарушении связей, столь высоко ими ценимых.

И вот назавтра Руфус отправился к Мейсону и получил желаемое – бумагу, которая подтверждала намерение Мейсона платить Солону двадцать пять долларов в неделю, а Руфусу отчислять пятнадцать процентов от каждой сделки. Однако в тот же день сам Уоллин наведался в даклинскую контору с мыслью известить Солона о повышении жалованья. Солон был один, и Уоллин сердечно приветствовал его.

– Доброе утро, Солон, как поживаешь? Здоровы ли твои родители? Моя дочь только и щебечет, что о восхитительном приеме в Торнбро.

Солон отвечал любезностью на любезность, после чего Уоллин без обиняков заговорил о деле.

После столь обнадеживающего начала перспектива перейти на службу к Мейсону показалась Солону еще менее привлекательной; в то же время он знал, что открыться следует немедленно. Отец вот-вот вернется, вдруг он с порога покажет Уоллину письмо? Нет, Солон должен все объяснить до появления отца. Так он и поступил.

Против ожиданий, Уоллин нисколько не рассердился, наоборот, внезапно выкристаллизовалась идея, которую он до сих пор толком не обмозговывал, считая, что время терпит. Оказалось, время-то как раз и приспело: в его, Уоллина, долгосрочных интересах будет определить Солона к себе в банк – в головной офис, что в Филадельфии. Перемены очевидны, экономический рост безудержен, коммерческая деятельность во всех своих формах никогда не шла с таким размахом. Он же, Уоллин, хотя и окружил себя людьми, кажется, способными и честными, не простит себе, если проворонит Солона. Поистине юноши столь высоконравственные и прилежные на дороге не валяются. Вот и Мейсон разглядел, что Солон – с задатками. А что до Руфуса, он сына отпустит – найти ему замену в конторе будет нетрудно.

Уоллин немедленно изложил свой план Солону. Юноша слушал, еле сдерживая восторг. Ему повысят жалованье, он станет служащим филадельфийского банка, поселится в Филадельфии (где есть шансы периодически видеться с Бенишией) – вот какие мысли в числе прочих вертелись у Солона в голове.

Руфус возражать не стал. Они с Уоллином дополнительно обговорили условия, и в итоге было решено, что Солон станет получать двадцать пять долларов в неделю плюс компенсацию расходов на поездки в Филадельфию и обратно, а Руфус останется единственным в Дакле представителем Уоллина по всем вопросам.

Мечты о Бенишии, которые еще недавно Солон считал несбыточными, облекались плотью. Солон решил, что непременно напишет любимой в Окволд и расскажет об удивительном повороте в своей судьбе.

Глава 19

Покуда Солон обдумывал, как подаст Бенишии свои новости, его родители получили письмо от нее самой. По форме это была всего-навсего предусмотренная этикетом благодарность довольной гостьи: такую адресуют сразу всем устроителям приема, но Бенишия постаралась открыть Солону (и только ему одному, так, чтобы не догадались остальные), сколь глубоко ее чувство – столь же глубоко, сколь и его любовь, даром что сам Солон пока не решался в это поверить.