Темиртас Ковжасаров – Кино и немцы (страница 2)
Дурацкая семейка явно пренебрегала обязанностью каждого культурного человека отвечать, когда к нему обращаются и продолжала стоять молча или молчать стоя, что впрочем, все равно. Общаться с этими остолопами, было бессмысленно.
Я вылез в дыру по пояс и дотянулся до кирпичей, свалившихся в их комнату. Кряхтя и пачкаясь в сухой штукатурке, втащил их внутрь своей берлоги и поплелся в ванную – заводить раствор. Осталось немного цемента от последнего ремонта. За песком придется переться аж в песочницу. Наверняка, эти вечно прибитые к скамеечкам старухи, начнут орать, что я отбираю у бедных деток последний песок. И ведь совсем не подумают вспомнить, подлые твари, сколько этого самого «последнего», они перетаскали своим кошкам, чтобы те культурно делали в него, по большому и по маленькому. А может, ящики с песком нужны им для алиби, когда соседи начинают сражаться за экологически чистый воздух в подъезде? Может, и специально натравливают зловредные бестии своих Васек – Мурок на чужие половички? В последнее время от моего – подозрительный запах. А вообще-то, пошли они все со своими кошками!
Заведя раствор, я свалился в кресло – отдохнуть перед работой. Руки, привычно вцепившиеся в газету, заметно тряслись. Вместе с газетой. А как же иначе?! Ведь газета-то в руках. Вот так-то, братан, а ты как думал?
Что-то я забыл сделать. Как всегда, впрочем. Всегда что-нибудь забуду! “Вести из-за… по стране… случай в… некролог”. Пишут галиматью всякую, писаки! Стук в дверь. Мозг по привычке контролирует порядок вещей. “Так. Сначала положить газету на журнальный столик. Руками взяться за подлокотники кресла. Левой за левый. Правой за правый. Напрячь мускулатуру – подняться. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Семь шагов до входной двери, размахивая равномерно руками, в такт шагам. Рубчатую штучку на замке (кажется, она называется “барашек”, смешно) два раза повернуть в сторону притолоки (тоже смешное слово). Теперь правой рукой за ручку и шаг назад, а то придавишь пальцы на ногах. Странно все-таки, что на ногах тоже пальцы”.
За дверью стоял добритый сосед в черном костюме, с лицом почтальона. В руках он лелеял кирпич, перевязанный черной лентой. Оазис растительности на его голове был упорядоченно уложен стеблями в одном направлении, противоположным движению соседа, если он пойдет лицом вперед. Однако, если он вздумает двигаться спиной вперед, то волосы будут торчать тоже вперед, то есть против движения, словно копья фалангистов Александра Македонского, когда они собираются сразиться со скованными в железные легионы воинами Рима, что очень глупо с их стороны. Дураки эти фалангисты со своими длиннющими копьями, тьфу, то есть волосами соседа, который так глупо расположил их, посредством расчески, встречь ветру. Если им навяжут бой в холмистой местности, а там всегда ветрено, то они окажутся в невыгоднейшем положении и будут лишены малейшего маневра. Ведь даже слабенький бриз сковырнет их с этого положения и нарушит весь боевой порядок. Логично, да? Тут и каюк фалангистам! Вот так-то сосед! Вот так-то Шурик Македонский!!! Надо было слушаться бабушку! Есть дотла кашку! Не спать на уроках логики у своих великих учителей! И не расстраивать понапрасну дурацкими поражениями свою маму! Маму. Ма – му… МАМА!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
На мой крик сбежались другие соседи. Они толпились позади соседа с кирпичом и глазели на меня. «Вот, мальчик потерялся, – объясняла им сердобольная старушка с толстым котом на руках, – маму зовет». Другие старушки заохали и жалобно запричитали. Некоторые стали шмыгать носами и достали платочки. Старики-ветераны сдержанно матерились и вспоминали Сталина.
А я снова был только маленьким испуганным ребенком, который потерялся посреди огромного городского рынка, посреди города, посреди всей Земли. И это было так страшно и обидно, что я заплакал… Безутешно. Потому что знал – мама в этот раз, меня уже не найдет.
Как я съел христосавоскреса
Пусть не спешат пригвоздить меня к доске позора истинно православные люди, прочитав заголовок этого рассказа. Ибо всё это относится к временам моего детства, которое было чистым, как и у всех детей, рождённых на этой планете.
Мои дедушка и бабушка, по отцовской линии, Павел Андреевич и Ксения Ивановна, оба 1900 года рождения, доживали свой век в низовьях Волги, в селе с татарским именем Мумра. Дом их стоял почти на берегу. Большой двор со старым садом, виноградником и бахчой, сараями, хлевом для коров и курятником, в моём раннем детстве, был для меня целой чудесной страной. Там проходили мои летние игры и забавы, там у меня впоследствии был свой собственный шалаш, в котором хранились: лук и стрелы, томагавки, метательные дротики, рогатки, самопалы-поджиги, нож «финка» с наборной ручкой, коллекция старинных монет и другие детские богатства.
В году было несколько особых периодов, когда в старом доме деда собиралось множество родственников, некоторые приезжали даже из Ленинграда. Одним из таких особых периодов было время пасхи. Надо заметить, что этот православный праздник в тех местах отмечался всегда, даже в годы самых страшных гонений на церковь. В то время, о котором я хочу рассказать, даже церкви в этом довольно большом селе не было. Но все хозяйки, вне зависимости от их общественного положения и отношения к вере, даже коммунистки, все дружно приводили свои дома в состояние крайней степени чистоты, стирали, чистили и мыли всё, что можно, включая вещи и домочадцев. Сами пекли огромное количество ароматных и празднично прекрасных куличей, красили яйца, готовили другие лакомства. Молодёжь заводила всякие игры на улицах. Ходили «славить» под окнами – пели и выпрашивали лакомства и крашеные яйца.
Встречаясь на улице, всем положено было «христосоваться» – троекратно целоваться. Некоторые озорные парни с удовольствием этим пользовались, нарочно подходя «похристосоваться» к нравящимся им девушкам. Младшие и подростки почти в каждом дворе в Астрахани, и в сёлах, на любой подходящей для этого площадке, катали яйца. В этой игре, крашеные яйца выставлялись на линию, и по разыгранной очерёдности, надо было катнуть маленьким мячиком, стараясь попасть в яйцо и сбить его с линии. После промаха, катал следующий игрок. Некоторые спецы, обычно ребята постарше, за день накатывали яиц огромное множество. А мы, азартные малявки, только и успевали таскать крашеные яйца из дома. Несмотря на времена социализма, с его атеистическими установками, во дни пасхи, повсюду чувствовался всеобщий радостный подъём.
Если кто-то из хозяек не готовился к этому празднику, не приводил в состояние чистоты свой дом, не украшал куличами, не красил яиц, то сразу становился почти что изгоем. Таких женщин не уважали, злословили на их счёт, приписывая им всяческие недостатки.
В доме моего деда в такие дни царил оживлённый беспорядок. Встречались с только что прибывшими из разных мест родственниками, приходили многочисленные сельские гости – дед пользовался в селе большим уважением. По всему большому дому и по огромному двору сновали, словно расшалившиеся муравьи многочисленные разновозрастные дети. Женщины помогали бабушке готовить и накрывать на столы, которые стояли в беседке летней кухни, по-астрахански её называют «салтень», и прямо в саду.
Однажды, в такой суете потеряли годовалую Оленьку, мою двоюродную сестрёнку, крохотную, но очень рано вставшую на ноги, и необычайно шуструю. Конечно, поднялся страшный бабий переполох, шутка ли – дом на самом берегу, рядом Волга, сад огромный, мало ли что могло случиться? Тут и мужьям досталось, и всем малым за такой неугляд! Искали, в страшной тревоге и суете довольно долго – обшарили весь огромный двор, соседние дворы и все окрестности. Нашлась пропажа в доме, в старом дедовом валенке, за печкой. Дед, ростом под два метра, носивший одежду 58-го размера и ноги имел соответствующие. Оленька, набегавшись, забралась в его огромный старый валенок, задний ход «включить» видимо не смогла, устала, да так в валенке и уснула. Долго ей потом эту историю вспоминали и смеялись.
Почти с каждым из детей что-нибудь этакое в детстве приключалось. Не остался и я без своего приключения. В ту пасху было мне три года. Как обычно, съехались и сошлись в дедовом дворе множество родственников с детьми. Дед выволок из сарая старинный двухведёрный медный самовар, с гравировкой на блестящем начищенном боку в виде профилей трёх царей – Александра, Павла и Николая. Запёк в кострище огромного, метрового судака в глине. Столы ломились от всяческой снеди. Женщины хлопотали на летней кухне и вокруг столов, дети поменьше мешались под ногами, старшие гуляли на улице или озорничали в саду.
Готовясь к празднику, моя бабушка – изрядная кулинарка, всегда пекла огромное количество куличей. На каждую семью родственников куличи готовились таким образом – самый большой – главе семейства, его жене – помельче, старшему ребёнку ещё чуть меньше, и так далее, до самого последнего, будь он хоть грудным младенцем. Все куличи были румяными, запечёнными в специальных формах, в голландской печи. Головы куличей обильно политы белым гоголем-моголем, щедро посыпаны сверху мелким разноцветным сахарным бисером, а ещё – поверх всего этого сладкого великолепия на каждом куличе, розовым гоголем-моголем выписаны буквы «Х» и «В». Когда я, ещё не знающий грамоты, спросил бабулю, что это означает – она сказала, что эти буквы означают Христос Воскрес.