Тэлмидж Пауэлл – Искатель, 2001 №11 (страница 19)

— Хочется картошки с селедочкой.

— Нас неправильно поймут, если не возьмем чего-нибудь культурного, например, кролика в лимонном соусе, — сказал Оладько, наш старший товарищ.

— Нас совсем не поймут, если не возьмем водки, — добавил Мишка Тюнин.

— Надо по-людски: только звери едят и не выпивают, — согласился я.

Мы заказали оговоренную еду и бутылку водки «Адреналин». Звери едят и не только не выпивают, но и не разговаривают. Пропустив по рюмке, мы повели беседу. Об обидах. А обижает нас не преступник и не начальство — обижает нас собственный народ. Я вспомнил:

— Журавлева увольняют. «Телега» на него поступила от гражданки, что якобы ударил ребенка…

— Ага, ребенку шестнадцать лет и финка в кармане, — сказал Тюнин.

— У Журавлева трое детей, — вспомнил Оладько.

— И все не его: когда работал милиционером на вокзале, по жалости усыновил трех подкидышей, — добавил я.

— Нас и ругают ни за что, и хвалят по дури, — длинно заговорил Тюнин. — В газете статья… Собрались мафиози со всего региона хоронить авторитета. И корреспондент отвешивает нам комплимент: мол, милиция сработала грамотно и не допустила разборок. Ни хрена себе подход! Хвалят за то, что бандиты мирно разъехались убивать и грабить. По-моему, если бы они перестреляли друг друга — вот была бы хорошая работа милиции…

— Ребята, — остановил его Оладько, — еще в царской России офицеры, дворяне, интеллигенция не любили полицейских и сыскарей. Смотрели на агентов сверху вниз. А эти агенты отдавали за них жизнь.

Мы выпили по второй рюмке. В кафе стало уютнее и на душе теплее. Кролик в лимонном соусе был хорош, а селедка с картошкой и того лучше. Но я знал, что душа поет не от водки и не от кролика — оттого, что рядом мои ребята, надежные, как бронежилеты.

— Работаем, мы, братцы, вхолостую, — сказал Тюнин. — Ловишь, бегаешь, супа не ешь… Приземлил. Глядь, и года не прошло, как бандюга уже на свободе.

— Потому что условно-досрочное освобождение, адвокаты, залоги и амнистии, — поддержал я.

— Потому что права человека, — не согласился Оладько. — И заметьте: права человека у преступника. У потерпевшего никаких прав.

Мы выпили. Кролик в лимонном соусе был какой-то особенный, очень мелкой породы. Поэтому мы взяли еще по свиному шашлыку, исходя из того, что поросенок крупнее кролика. Кто-то из нас счел, что шашлык слишком жирен; кто-то из нас нашел, что в нем мало луку; кто-то из нас решил, что шашлыки мелковаты. Тюнин продолжил наболевшую тему:

— Поэтому из милиции кадры бегут. Майор Цыплаков ушел в науку. Пишет диссертацию на тему «Тяжелый рок, как выражение сексуальности подростков».

— Не так. «Иномарка, как показатель интеллекта нового русского», — поправил его Оладько.

— А что? — согласился я. — Один боксер получил звание кандидата педагогических наук за диссертацию «Удар в печень».

Тут Оладько на правах старшего товарища обнаружил, что бутылка пуста, как карман бомжа. И он, как старший товарищ, заказал вторую, правда, спутал названия и вместо водки «Адреналин» потребовал водку «Анальгин». Тюнин установил, что свиные шашлыки мы съели, и заказал по куску мяса еще более крупного, чем поросенок, животного. Я тоже не сидел без дела и, осмотрев зал, углядел в углу стойку бара с барменшей.

Надо сказать, что вторая бутылка время убыстрила. Где-то на предпоследней рюмке, я заметил, что барменша поглядывает в нашу сторону с загадочным интересом. Я поделился с ребятами. Оладько хмыкнул:

— Это Кома.

— Кто? — переспросил я.

— По паспорту Камилла Петрова.

— Все Петровы — пьяницы, — изрек Тюнин.

— Вот Ивановы выпивают умеренно, — поделился и я жизненным наблюдением.

— А Сидоровы вообще люди хорошие, — заключил Оладько.

Мы прикончили вторую бутылку и впали в тяжелую задумчивость по поводу третьей. Барменша смотрела на нас. Это естественно. Оладько высок, сух, и его кости сочленены, как металлические опоры. Мишка Тюнин белоголов, остролиц, светлоглаз, тонок и похож на гигантский гвоздь без шляпки. А я рыжеволос и потому прекрасен. Пришлось обратить внимание ребят на барменшу.

— Мы знакомы, — признался Оладько и поманил ее.

Барменша подошла. Распахнутый жакет с оперением, брючки на ремне с полосками из крокодиловой кожи… Красные губы большого рта раздвинулись в широкой улыбке… Весомая грудь, казалось, колышется, будто от ветерка…

— Кома, скучаешь? — спросил Оладько.

— У меня там маленький телевизор. Смотрю сериалы, — ответила она низким с легкой сипловатостью голосом и добавила: — В Россию едут американские специалисты ставить «мыльные оперы».

— А мыло чье? — заинтересовался Мишка Тюнин.

Ответить она не успела. Подошедший сзади мужчина ласково обнял ее и встал перед нами, видимо, желая познакомиться. Камилла представила его:

— Мой бойфренд Яша.

Бойфренд Яша гипнотически уставился на меня, а я в свою очередь не мог отвести взгляда от его круглой лысой головы, размеченной пятнами и кляксами. Так и не отводя взгляда, я поздоровался:

— Привет, Поскокцев!

В какой-то песне поется: «Мои мысли, мои скакуны». Вот и мои заскакали, как зайцы от охотника. В деле о полтергейсте присутствовали доллары. Допустим. Но теперь в деле появилась широколицая Кома. Ищи женщину… Да я и не искал — сама возникла. Доллары и женщина. Ничтожно мало информации для беспокойства и тем более для того, чтобы мысли запрыгали скакунами.

Но Рябинин утверждает, что для размышлений количество фактов не так уж и важно. Как он говорит: много знающий, но не размышляющий, уступает мало знающему, но думающему. Итак, у меня появился новый факт, из которого вытекает…

Из него вытекает только одно — проверку материала надо продолжить.

Я попытался размышлять. Какая информация прибавилась? У Поскокцева есть любовница. Ну и что? Разве это имеет отношение к полтергейсту? Много знающий, но не размышляющий, уступает мало знающему, но думающему. Следователю прокуратуры удобно размышлять, он в кабинете сидит; место работы оперативника — многомиллионный город. Мы размышляем на ходу.

Поскольку я был на ходу — ехал в РУВД, — то мои мысли приняли другое направление. Кому нужно, чтобы я разобрался с этим полтергейстом? Государству? Оно с Чечней разобраться не может. Начальнику уголовного розыска? Ему надо, чтобы я поскорее скинул этот материал и освободился. Надзирающему прокурору? Ему лишь составь мотивированное постановление об отказе в возбуждении уголовного дела.

Но есть человек, которого касаются и доллары, и любовница. Жена Поскокцева. Так пусть она мне поможет…

Я вновь подождал Антонину Михайловну. Она вышла и, узнав мою машину, приблизилась с заметной неохотой. Ага, значит, и ей мой розыск не нужен. Сев рядом, она опередила мои вопросы:

— Яша квартиру купил.

— И какую?

— Ту, которую наметил. Трехкомнатную, в центре.

— Уже переехали?

— Нет, но деньги отданы и сделка оформлена.

Опять сомнения. Чего после драки махать кулаками? Но ведь розыск и расследование — это и есть махание руками после драки. Я уже приучил себя доделывать все до конца; вернее, приучил себя делать то, что кажется бессмысленным. Сколько раз бессмыслица оборачивалась веским доказательством!

— Антонина Михайловна, вы должны мне помочь.

— В чем?

— В доведении дела до конца.

— Мы же скоро переедем…

— Ученый энергоэколог предупредил, что полтергейст может переехать вместе с вами.

— Каким же образом?

— Видимо, в мебели или в посуде.

— Господи, хуже тараканов.

Я опять ехал с ней на Вербную, потихоньку незаметно изучая ее профиль. Казалось бы, женщина избавляется от дурацкого наваждения, переезжает, а в лице ни радости, ни облегчения. Щека — та, которая ко мне, — стянута сухой заботой. По-моему, она похудела еще больше и еще сильнее заострились ее скулы. Поскокцева спросила, глуховато и неуверенно:

— Чем же я могу помочь?

— Антонина Михайловна, мне надо узнать, что происходит в квартире, когда вас нет дома.

— Меня… одной?

— Обоих, — соврал я, хотя меня интересовало, что происходит в квартире, когда дома один Поскокцев.

— Что я должна сделать?

— Полка на кухне, откуда летела посуда… Спрятать там вот эту штуку.