Тэффи Нотт – Хранитель истории (страница 4)

– Вот как… - Протянул Его Превосходительство, рассматривая меня не без интереса. – Роман Гавриилович, Вы закончили?

Иванов покосился на меня в нерешительности, будто что-то хотел сказать. Но когда снова обратился к начальству, то лицо его сделалось строгим.

– Я бы рекомендовал Вере Павловне содержать руку в полном покое хотя бы ещё несколько дней. И при малейшей боли обратиться к лекарю. – Я благодарно кивнула, хотя и смотрел Иванов не на меня. Странный человек.

– В таком случае, Толстой, привести себя в порядок и отправится на место несение службы.

– Есть!

– А Вы, мадемуазель, идёмте со мной. – Пётр Александрович открыл дверь, пропуская меня вперед. Я метнула взгляд на поручика. За последние пару часов он уже стал мне как родным, рядом с ним я чувствовала себя намного спокойнее. И расставаться никак не хотелось. Он поймал мой взгляд и быстро подмигнул. Пряча улыбку, я вышла из флигеля следом за высоким начальством.

Кабинет Петра Александровича оказался в два раза больше, чем вся гостиная лекарского флигеля. Но по сравнению с небольшим жилищем Иванова, тут было как-то безжизненно. Чистый стол с газетой и парой бумаг, чернильница и перо. Диван, притаившийся у стены, несколько картин, в основном на абстрактно-батальные темы. Так, как должен выглядеть кабинет, ни больше, ни меньше.

Я замерла в нерешительности посередине комнаты оглядываясь. Руку всё ещё прижимала к себе. Её теперь не терзала боль, но лишнее движение всё равно приносило сплошные неудобства. А врач ведь предписал мне держать её в покое, верно?

– Ну что, мадемуазель Оболенская. – Пётр Александрович подошёл к своему столу, указал мне на кресло перед нем, оглянулся. Как будто он тоже не знал, куда себя деть. – Для начала разрешите представиться… - Уголок тонких губ искривился. Будто бы военный считал это излишней блажью. – Пётр Александрович Толстой, как Вы уже, наверное, догадались, шеф Преображенского полка, Его Милостью. Ну а теперь, поведайте мне, кто Вы и как очутились столь ранним утром на заднем дворе этой Богом забытой гостиницы?

Я присела на край кресла и перевела дыхание. Рано или поздно этот вопрос должен возникнуть, поэтому ответ у меня уже был заготовлен. Странно, что в расспросы не пустился ни поручик, ни врач, который представлялся мне человеком строгим. Ну что же, вспомним всё то, что почерпнули на курсе актёрского мастерства и исторического этикета.

– Меня зовут Вера Павловна Оболенская. – Я ещё раз печально вздохнула. – Простите, Пётр Александрович, но для того, чтобы объяснить, как я оказалась в подворотне, мне придётся начать издалека. Дело в том, что мой отец, Павел Андреевич Оболенский, пять лет назад скончался от грудной жабы. Кроме него у меня на свете никого не было, потому на воспитание меня взяла двоюродная тётка. – Тут я в притворном волнении заломила пальцы рук и опустила глаза. – Я понимаю, что говорить о таком не принято, да просто неприлично выносить сор из избы, но… - Я прижала к губам пальцы и спустя ещё один нервный вздох продолжила. – Уж не знаю, чем я успела провиниться перед тётушкой, или Господь уготовил мне судьбу расплачиваться за грехи отца своего, но Глафира Андреевна меня сразу невзлюбила. Сначала я не понимала ничего, была рада и той маленькой комнатушке, бывшей комнаты ключницы, и благодарила свою спасительницу. Ведь без неё я бы точно умерла от голода и холода. Была рада её старым, перешитым платьям. Холодной вчерашней каше и той была рада. Но с каждым летом тётушка становилась сварливее и недовольнее, что бы я ни сделала!

Я в сердцах прижала левую руку к груди, подняв взгляд на генерала. Тот слушал внимательно, но по лицу не разобрать, верит или нет. Я быстро опустила взгляд снова.

– И на коленях стояла, и розгами она меня била, и голодом изводила, с девками дворовыми она ласковее была. А потом… – Вот быть хоть одну слезинку из себя выдавить! Но нет, плакать на заказ у меня от чего-то не выходило. Так что я просто на сухую всхлипнула. – Потом сыну её, Аркаше, дураку и недорослю, восемнадцать стукнуло. И она нас женить задумала, чтобы всё, что батюшка мне завещал, в её руки попало.

Я вновь всхлипнула и с удивлением заметила, как ко мне протягивается рука с белоснежным платком. На углу было изящно вышита золотая монограмма «ТП». Я благодарна кивнула и прижала платок к совершенно сухому лицу.

– Как же… - Толстой прочистил горло. – Как же вы в Петербург попали? Оболенские, это под Новгородом у Вас имение?

Я кивнула. И дальше стала нести околесицу о том, что однажды в имение тётушки приехал дальний родственник, привезший приглашение на праздник в честь запуска воздушного шара. Тётка, как противница любого научного прогресса наотрез отказалась куда-либо ехать, ну а мне так захотелось повидать сие чудо, что я стала Глафиру Андреевну уговаривать. Но в ответ лишь получила очередной отказ. В этот момент я театральным жестом задрала подол платья. Конечно, Петру Александровичу, как приличному человеку бы отвернуться, да цепкий взгляд темных глаз успел скользнуть по моим коленкам и выше, где были очень красноречивые синяки. Это был мой козырь. Синяки – результат падений на тренировки по акробатике, таких у меня было хоть отбавляй. Кто же там будет разбираться, что похоже на побои, а что нет? Толстой отвел взгляд, а я быстро одернула подол.

Жалостливый рассказ окончился тем, что приглашение я свое выкрала вместе с деньгами, да из поместья сбежала. Дошла до соседей, благо идти было всего ничего, под благовидным предлогом одолжила коляску с кучером, которых отпустила сразу по прибытии в столицу.

– А в подворотне той, в дровянике, кошелек припрятала. На празднике суета была, толчея, а то — всё, чем я располагаю. – Я решительно встала, поморщившись от неприятных ощущений в плече. – Понимаю, Пётр Александрович, что ставлю Вас своим рассказом в крайне неловкое положение. Но Вы мне ничем не обязаны. Полагаю, моих денег хватит, чтобы снять экипаж до дома, а там… - Мой голос дрогнул. – Будь что будет.

Я изо всех сил делала вид, что готова вот-вот расплакаться. Генерал застыл передо мной, словно каменное изваяние. Было видно, что он колебался между нормами приличия и желанием офицера защитить даму в беде. Чтобы уж точно весы склонились в нужную сторону, я неожиданно охнула, хватаясь за плечо и осела обратно в кресло.

– Вот что, мадемуазель Оболенская. Никуда Вы не поедете. – Я подняла на генерала изумлённый взгляд, но внутри ликовала. Как по нотам! – Роман Гаврииловчи сказал, что Вам нужен покой, хотя бы несколько дней. А там решим, что с Вами дальше делать. – Толстой задумчиво потер подбородок, обходя стол и присаживаясь в своё кресло. Всё это время он возвышался надо мной истуканом. – Только вот не домой же Вас ко мне вести. Мария Алексеевна с меня шкуру спустит…

Глава 4

После непродолжительных метаний Пётр Александрович всё-таки принял волевое решение отправить меня к себе домой, хотя я и видела, что ему это было бесспорно не по душе. Скорее всего, дело было в загадочной Марии Алексеевне, о которой обмолвился Толстой.

Я поняла, кто это, едва мы прибыли на место. Дом Петра Александровича находился не где-нибудь, а прямо на Невском, недалеко от Зимнего дворца. Домом это было назвать очень сложно, если быть совсем точным – это тоже был дворец. С лепниной, светло-голубыми стенами, величественным камердинером в ливреи. Интересно, это собственный дом Толстых или казённый? Вполне может статься, что шефа Преображенского полка могли пожаловать таким в пользование.

Вместе с камердинером навстречу нам выплыла, по-другому не скажешь, тощая и какая-то нескладная дама. Она была в домашнем платье, тёмные волосы с завитыми кудряшками были по модному собраны наверх. Несимпатичное с грубоватыми чертами лицо было преисполнено изумления.

– Пётр Александрович, мы ждали вас только к обеду. – Объявила дама, обращаясь к Толстому и медленно, словно удав, переводя взгляд на меня.

– Мария Алексеевна, знакомьтесь. Это Вера Павловна Оболенская. Сестра моего давнего сослуживца. Вера Павловна осталась сиротой, больше присмотреть за ней некому. Она поживёт здесь некоторое время, пока не придумаем, как быть дальше. – Толстой изо всех сил старался держаться уверенно, но невооруженным глазом было заметно, как он опасается гнева этой некрасивой женщины. – Вера Павловна, это Мария Алексеевна, моя драгоценная супруга, хозяйка сих хором.

Ах, вот оно что! Стоило догадаться. Теперь понятно, почему у этой самой Марии Алексеевны лицо такое, будто она лимон откусила. Интересно, я-то полагала, что у дворян это в крови – не демонстрировать свои истинные эмоции и всегда оставаться с «хорошей миной».

Впрочем, сказать ни "да" ни "нет" генеральша не успела. Пётр Александрович быстро поцеловал руку супруге, приложил пальцы к двууголке, прощаясь со мной и размашистым шагом вышел за дверь. Мы с хозяйкой дома замерли друг напротив друга, словно удав и кролик. К сожалению, в этом маленьком спектакле удавом была не я. Но, честное слово! Я так хотела принять душ и поспать, что готова быть и кроликом, и зайчиком, и кем угодно из мира флоры и фауны.

– Мария Алексеевна, спасибо Вам за вашу доброту. – Я сделала книксен, который судя по выражению лица, Толстая восприняла как сносный. – И простите за доставленные неудобства. Я вовсе не хочу обременять Вас и Петра Александровича своим присутствием.