Теа Гуанзон – Сезон штормов (страница 45)

– Теперь моя перчатка будет пахнуть тобой.

В голосе звучала скрытая злость, даже когда он дернулся в ее ладони от порочного, запретного возбуждения. А может, Аларик действительно злился. На то, что не в состоянии держаться от нее подальше.

Но слова эти произвели странный эффект на его жену. Таласин раздраженно прищурилась, однако заерзала на его руке чуть интенсивнее.

– Не говори так.

– Почему нет, дорогая? – спросил он из упрямства.

Она вяло пихнула его кулаком в плечо.

– И не называй меня так.

– Столько инструкций, – проворчал Аларик, убирая руку, чтобы поправить ее ногу на своей талии, и черная, скользкая от соков перчатка стиснула бедро. – Я едва поспеваю.

Сдвинув большим пальцем край нижнего белья, он скользнул в нее. И от того, как она задохнулась, как вскрикнула, как напряглась, сжимая его, вновь застонал, уткнувшись жене в висок.

Полки с ведрами, метелками из перьев, какими-то тряпками застучали и загремели, когда Аларик задвигался всерьез, комкая задранные юбки Таласин. И она на сей раз вела себя громче, чем прежде – возможно, из-за бешеного, почти преступного характера этого акта: они ведь укрылись в чулане, не раздевались и ртами глушили стоны, вскрики и сдавленную ругань друг друга. Для Аларика призрак разлуки маячил неотвратимым Мертвым Сезоном, и он лишь надеялся, что и Таласин хоть отчасти чувствует то же самое.

Отрезвляющее напоминание о сроках подстегнуло его, заставляя двигаться быстрее. Аларика обуревало жгучее желание – чтобы она чувствовала его между ног еще долго после того, как он уйдет.

– Посмотри на себя, лахис'ка, – произнес он хриплым, мрачным, дразнящим голосом. Слова, как обычно, рождались из пьянящей смеси бравады и отчаянной страсти. – Вечно ругаешь своего мужа, но все равно собираешься кончить его стараниями. И все равно выйдешь туда, на улицу, ко всем, и будешь прощаться со мной, чувствуя, как течет у тебя по бедрам.

– Ублюдок, – выдохнула Таласин, уткнувшись лицом в его шею, зарывшись пальцами в волосы, туго сжимая его собой. И когда приподняла голову, он увидел в ее глазах сияние золотой магии. Таласин достигла пика. – Аларик…

У него едва не подкосились колени от этого звука. От его имени, слетевшего с ее уст. Каким-то чудом Аларику удалось устоять и удержать Таласин, прижав к стене, пока собственный оргазм, восхитительный и прекрасный, сотрясал его.

Если бы мог, он бы остался в ней навечно, но правая нога Таласин соскользнула на пол, и Аларик разочарованно зарычал, неудержимо выскальзывая. Он еще не излился полностью, однако Таласин решила эту проблему сама. Приподняла ногу, которой еще обвивала его, повыше, так что его член оказался у внутренней стороны бедра. Зверь в крови Аларика взвыл, наслаждаясь возможностью пометить ее вот так, а остатки человеческого едва могли поверить, что она позволяет ему такое.

Там у нее тоже были веснушки, маленькое скопление вроде созвездия-спирали. И он с резким выдохом расплескался по этим сверкающим звездам.

Таласин прикусила губу, выгнула спину, прижимаясь к стене; вид его спермы на ее веснушках стал для Аларика почти религиозным таинством, вкусом сахара, миром после войны. В ушах звенело, мысли туманились. Придерживая ее бедро, он ласково провел по нежной коже пальцами, стирая липкую влагу.

Веки Таласин затрепетали от прикосновения перчатки. Это было так захватывающе. Еще одна грань их извращенного танца, которую ему страстно хотелось исследовать.

Но он не мог. Не сможет еще целый месяц.

Нужно идти.

После того как их дыхание выровнялось и они кое-как поправили одежду, Аларик, поддавшись необоримому порыву, вновь притянул к себе колючую женушку, обнял, зарылся носом в ее волосы.

– А теперь что ты делаешь? – пробурчала Таласин приглушенно, поскольку рот ее прижимался к его тунике. – Все небось удивляются, куда это мы…

– Заткнись, Тала, – уронил он без капли гнева, с непривычной нежностью, ставшей самой естественной вещью в мире – когда дело касается ее.

И, к величайшему удивлению, Таласин послушалась, прильнув к нему.

– Я напишу, – пробормотала она. – Но и ты изволь ответить.

– Отвечу. – Сердце в его груди сжалось. – Я же обещал, верно?

После того как корабль мужа улетел, Таласин отправилась на кухню.

Она не стала поправлять Аларика, когда тот поднял неловкую тему, но в Доминионе никто не консультировался с лекарями по вопросам предохранения. В густых джунглях в изобилии росло дерево, зовущееся повитухиной сиренью, и на каждой приличной кухне имелось под рукой несколько баночек с его корой – ее измельчали и использовали как пикантную приправу, а также добавляли в утренний чай.

Чай этот также являлся эффективным средством при менструальных болях – так объяснила Таласин поварам. Проглотив напиток как можно быстрее, она удалилась в свои покои. Чтобы отправить послание в лагерь сардовийцев в Око Бога Бури.

Глава двадцать пятая

Она продержалась четыре дня, прежде чем написать первое письмо.

В защиту Таласин – у нее имелись важные новости, которыми необходимо было поделиться.

Третий день подряд причащалась она Просвету на Белиане, сидя, скрестив ноги, в самом центре столпа золотистой магии, что возносила ее на несколько футов над землей.

Путем многочисленных проб и ошибок она узнала, что Просвет способен в какой-то степени реагировать на ее мысли, когда она погружается в него достаточно надолго, а дольше Просвет еще не горел никогда. За несколько последних минут он показал Таласин ее воспоминания о матери – из тех времен, когда она была еще слишком мала, чтобы что-то запомнить. Эфирное пространство проникло в нее, извлекая образы из души. И когда одна из сцен начинала тускнеть, Таласин ловила нити света, из которых была сплетена картина, чтобы они привели к следующей. Вот мама поет ей колыбельную. Вот смеется шутке молодого Элагби, а маленькая Таласин – Алюнсина – гулит у нее на руках. Вот мама наклоняется над колыбелью, спирали золотистой магии пляшут на кончиках пальцев, и комната оглашается восторженным детским визгом.

Однако, помимо этих идиллических воспоминаний, эфирное пространство продолжало раз за разом возвращаться к разговору Ханан и Синтана и к Ханан в ее золоченой тюрьме, знающей, что вот-вот умрет, в последний раз держащей на руках дочь. Возможно, так работала воля Таласин – и картину вызывало ее подсознательное желание подольше оставаться в тех последних мгновениях, когда они с мамой были вместе, хотя ей и больно было смотреть на это.

«Я всегда буду рядом. Мы отыщем…»

Просвет отключился. Магическая колонна рухнула обратно в каменный фонтан и исчезла, а Таласин упала на землю. И Ханан исчезла снова…

Таласин закричала. Крик ее разнесся по развалинам, вспугнул птиц, согнав их с ветвей деревьев-стариков. Окруженная мечущимися пернатыми, Таласин потянулась в глубины своей души, отчаянно желая не расставаться с мамой, цепляясь за любовь, которой никогда не знала.

Внезапно в ее глазах вспыхнул слепящий свет. Сначала Таласин решила, что Просвет каким-то чудом снова ожил. Но потом поняла, что сияние исходит от нее самой. Светополотно стекало с пальцев, формируя вокруг золотой купол диаметром примерно с половину разлившегося Просвета, но Таласин никогда еще не удавалось сотворить магией чего-то настолько большого и прочного. Купол не разбился, не лопнул, не взвился в небо. Он был управляем. И она контролировала его.

Потому что наконец поняла, как это делается.

Тоскуя по матери, она отдалась течениям эфирного пространства, восстанавливающим связь с прошлым. Возможно, конечно, Таласин просто принимала желаемое за действительное, но она почти чувствовала, как Ханан Ивралин направляет ее руку. Почти слышала голос, который мог принадлежать Ханан.

«Вот так мы возводим стену. Вот так мы спасаем то, что любим».

По воле Таласин купол рос и сжимался, вспыхивал и гас. Она держала его, пока хватало энергии и концентрации, потом дала себе секунду передышки – и вызвала снова.

Первый раз не был случайностью. Второй купол получился таким же прочным, таким же послушным, и Таласин продержала его еще дольше, для тренировки, как рекомендовала Ишан Вайкар.

Она смогла это сделать. И не позволит магии затмения поглотить себя.

Через некоторое время она опустилась на колени на нагретый солнцем камень, вымотанная, но полная угасшей было надежды.

Думала Таласин только об одном. Ей хотелось разделить с кем-нибудь свой триумф.

И лучше всего – с Алариком.

Не то что бы она скучала. Конечно нет. Но он был единственным, способным по-настоящему понять ее подвиг. Будучи здесь, он, может, даже улыбнулся бы этой своей мимолетной кривой улыбкой…

Таласин сунула пальцы в рот, свистнула, и к ней тут же спустился почтовый орел, паривший над лагерем, патрулируя небеса. Таласин вытащила из мешка стилос, чернильницу, чистый пергамент и начала писать, решительно игнорируя бешеный стук сердца.

«Ничего такого», – повторяла она себе снова и снова.

На краю Цитадели, между обсидиановыми воротами и бесплодными равнинами, в воздухе вились густые клубы магии тени.

Нет, это не активировался Столп Тени. Вся эта сырая, грубая энергия вырывалась из императора Ночи, стоящего в центре защитного кольца тьмы, кольца, сделанного словно из черного пламени, вздымающегося, опускающегося, растекающегося. Кольцо с разных сторон атаковал десяток легионеров – а оно рычало и вспыхивало серебром под каждым ударом теневого клинка.