Теа фон Харбоу – Метрополис (страница 7)
– Кто же еще?
– Я.
В ответ – недвижный взгляд.
– Я, – повторил Фредер. – Ты в состоянии выслушать меня и запомнить, что́ я скажу? Это очень важно, Георгий!
– Да, – как в трансе кивнул Георгий.
– Сейчас мы поменяемся жизнями, Георгий. Ты возьмешь мою, я – твою. Я займу твое место подле машины. В моей одежде ты спокойно уйдешь. Меня не заметили, когда я пришел сюда. И не заметят тебя, когда ты уйдешь. Только не нервничай, сохраняй спокойствие. И держись там, где туман кипит пуще всего. А как выйдешь на улицу, возьмешь автомобиль. Денег в моих карманах найдется предостаточно. Через три улицы смени автомобиль. И еще раз смени через три улицы. Потом поедешь в девяносто девятый квартал. На углу расплатишься, подождешь, чтобы машина отъехала и водитель тебя уже не видел. Только тогда отыщешь седьмой дом и поднимешься на восьмой этаж. Там живет человек по имени Иосафат. Тебе надо к нему. Скажешь, что тебя послал я. Ждите меня или весточку от меня. Ты все понял, Георгий?
– Да.
Но это «да» было пустым звуком, словно он произнес его просто так, а не отвечал на вопрос Фредера.
Немногим позже сын Иоха Фредерсена, владыки великого Метрополиса, стоял подле маленькой машины, похожей на Ганешу, бога с головою слона.
Он был в одежде рабочих Метрополиса: от шеи до щиколоток синяя холщовая роба, босые ноги в грубых башмаках, волосы прикрыты черной шапкой. Держал руку на рычаге и неотрывно смотрел на часы, стрелки которых трепетали, как намагниченные стрелки компаса.
Мощный поток воздуха обдувал его, складки робы полоскались.
И все-таки он чувствовал, как медленно, перехватывая горло, от безостановочно дрожащего пола, от стен, где свистело пламя, от потолка, который, казалось, пребывал в вечном падении, от толчков коротких рук машины и даже от постоянного напряжения ее блестящего корпуса – отовсюду на него надвигался страх, вырастая до неотвратимости смерти.
Он чувствовал – и одновременно видел сквозь клубящиеся испарения, – как длинный и мягкий слоновий хобот отлепился от груди бога Ганеши и кончик его осторожно, спокойно и безошибочно нащупал его, Фредера, лоб. Он ощущал прикосновение этой присоски чуть ли не как прохладу и боли не испытывал, только ужас. В самой середине над переносицей странный хобот присосался, крепко, почти безболезненно, хотя тонким, прицельным буравом ввинчивался вглубь, стремясь к центру его мозга…
Сердце, словно подключенное к часовому механизму адской машины, учащенно забилось. Pater noster… Pater noster… Pater noster…
– Я не хочу, – сказал Фредер и отдернул голову, чтобы разорвать окаянный контакт: – Не хочу… не хочу… не хочу…
Чувствуя, как пот бежит по вискам, будто кровь, он обшарил карманы чужой одежды, что была на нем, нащупал в одном платок, вытащил его. Утирая лоб, ощутил острый край плотной бумаги, которую вытянул вместе с платком.
Сунул платок в карман, посмотрел на бумагу: не больше мужской ладони, ни рукописных пометок, ни печатного текста, только изображение странного символа и какого-то полустертого плана.
Попытки Фредера разобраться ни к чему не привели. Среди множества значков на плане не нашлось ни одного знакомого. Вроде бы тут помечены дороги, похожие на лабиринт, и все они вели к одной цели – к месту, пестрящему крестами.
Символ жизни? Смысл в бессмыслице?
Фредер – недаром сын Иоха Фредерсена! – привык быстро и четко схватывать все, что именовалось планом. Он сунул бумагу в карман, но план так и остался перед внутренним взором.
От занятого, непокоренного мозга, который размышлял, анализировал, искал, присоска слоновьего хобота Ганеши, машины, отпала, точно парализованная. Усмиренная голова опять склонилась на грудь. Послушно и энергично работала маленькая машина, приводившая в движение механизмы лифта-патерностера в Новой Вавилонской башне.
Неяркий отблеск играл на хрупких сочленениях, а почти над макушкой, похожий на узкий, злокозненный глаз, горел огонек.
Маленькой машине спешить некуда. Пройдет еще много часов, пока владыка великого Метрополиса, Иох Фредерсен, вырвет из зубов своих могучих машин пищу, которую они только что жевали.
Мягко, прямо-таки улыбчиво блестящий глаз, злокозненный глаз маленькой машины смотрел на стоящего перед нею сына Иоха Фредерсена…
Георгий же, пройдя через разные двери, беспрепятственно покинул Новую Вавилонскую башню, и его принял город, великий Метрополис, изгибающийся в танце света, сам себе танцор.
Он стоял на улице, упиваясь хмельным воздухом. Чувствовал всем телом белый шелк. Чувствовал туфли – мягкие и нежные. Глубоко дышал, и глубина собственного дыхания наполняла его чрезвычайно пьянящим дурманом.
Он видел город, который не видел никогда. Видел как человек, каким никогда не был. Шел не в потоке других, не строем в двенадцать шеренг… Был не в синей холщовой робе, не в грубых башмаках, не в шапке. И шел не на работу: с работой покончено, работу выполнял за него другой человек.
Этот человек пришел и сказал ему: сейчас мы поменяемся жизнями, Георгий, ты возьмешь мою, а я – твою…
Как выйдешь на улицу, возьмешь автомобиль.
Денег в моих карманах найдется предостаточно…
Денег в моих карманах найдется предостаточно…
Денег в моих карманах найдется предостаточно…
Георгий смотрел на город, который не видел никогда…
О-о, хмель света! Экстаз яркости!.. О-о, многообразный, великий город Метрополис, воздвигнутый из глыб света! Лучистые башни! Отвесные горы блеска! С бархатных небес над тобою неистощимо струится золотой дождь, словно в отверстое лоно Данаи.
О Метрополис! Метрополис!
Хмельной, он сделал первые шаги, увидел вспышку, с шипеньем устремившуюся ввысь. Каплями света ракета написала на бархате неба слово: «Иосивара»…
Георгий быстро пересек улицу, добрался до лестницы, шагая через три ступеньки, вышел на мостовую. Плавно, пружинисто, словно услужливый черный зверь, подкатил автомобиль, остановился у его ног.
Георгий забрался внутрь, упал в подушки, и мотор мощного авто беззвучно завибрировал. Воспоминание судорогой свело все существо юноши.
Ведь где-то на свете – и вовсе не далеко – под основанием Новой Вавилонской башни было помещение, пронизанное беспрестанной дрожью? А в этом помещении стояла маленькая, изящная машина, поблескивающая от смазки, с мощными, блестящими членами? Под сидящим корпусом, под головой, опущенной на грудь, по-гномьи упирались в платформу скрюченные ноги. Корпус и ноги недвижны. Лишь короткие руки поочередно резкими толчками двигались вперед-назад, вперед-назад. Пол, каменный, бесшовный, вибрировал от толчков машины, что была меньше пятилетнего ребенка.
Шофер спросил:
– Куда поедем, сударь?
Георгий указал рукой вперед. Куда-нибудь.
Ему сказали: «Через три улицы смени автомобиль…»
Но ритм езды слишком сладостен. Третья улица… шестая… двенадцатая… До девяносто девятого квартала еще очень далеко. Уютное покачивание наполняло его существо, хмель света, радостный трепет движения…
Чем дальше беззвучное скольжение колес уносило его от Новой Вавилонской башни, тем больше он, казалось, удалялся от сознания собственного «я».
Кто он?.. Не стоял ли он вот только что в грязной латаной синей робе средь кромешного ада, где вечная настороженность сокрушает всякую мысль, где вечно неизменный ритм вечно неизменных движений высасывает из костей весь мозг, а лицо багровеет от нестерпимого жара и соленый пот морщинами въедается в кожу?
Не жил ли он в городе, расположенном под землей еще глубже, чем станции подземки Метрополиса с их тысячами шахт, – в городе, чьи дома многоэтажными громадами обступали площади и улицы, как вот здесь, на свету, исполинские башни Метрополиса?
Знал ли он когда-нибудь что-либо иное, кроме ужасающего холода этих домов, где жили не люди, а номера, броско обозначенные на огромных досках возле подъездов?
Имела ли его жизнь какой-либо иной смысл, кроме как выходить из одного такого обрамленного номерными досками подъезда на работу, когда сирены Метрополиса призывали его, а десять часов спустя, шатаясь от смертельной усталости, входить в дом, на двери которого значился его номер?
Был ли он сам чем-либо иным, кроме номера – номера 11 811, отштампованного на его белье, на одежде, на башмаках, на шапке? Разве этот номер не вштампован и в его душу, в мозг, в кровь, так что он даже имя свое толком не помнит?
А теперь?..
Теперь?!.
Тело, освеженное чистой, прохладной водой, которая смыла привычный пот, с невероятным наслаждением ощущало, как один за другим расслабляются мускулы. С трепетом, обессилившим все его члены, он ощущал ласковое прикосновение белого шелка к обнаженной коже и, без малейшего сопротивления предавшись плавному и ровному ритму езды, впервые целиком и полностью отрешился от всего, что мучительным гнетом тяготило его жизнь; осознание этого завладело им с такой силой, что сквозь безудержные слезы он рассмеялся, точно юродивый.
Нежданно-негаданно – но как чудесно! – перед ним открылся великий город, подобный морю, бурлящему среди гор.
Рабочий номер 11 811, человек, который обитал в похожем на тюрьму доме под подземкой Метрополиса, не ведая иной дороги, кроме той, что вела от ночлежной норы, где он жил, к машине и от машины обратно в ночлежную нору, – он впервые в жизни увидел чудо света, Метрополис, сияющий миллионами и миллионами огней ночной город.