Тайный адвокат – Ложные приговоры, неожиданные оправдания и другие игры в справедливость (страница 76)

Наконец, с моей стороны было бы упущением не сказать пару слов про бедственное положение моей собственной всеми нелюбимой породы. Уголовная адвокатура, какими бы ленивыми нас ни считала общественность и как бы это самонадеянно ни звучало, является невосстанавливаемым общественным ресурсом. Если убрать в сторону наши показные наряды и манеру общаться, то по своей сути независимые, работающие сами на себя опытные юридические консультанты и квалифицированные адвокаты, готовые в суде без страха и предпочтений представлять защиту или обвинение, являются национальным достоянием. Только вот все указывает на то, что осталось им не так долго. Судьи обратили внимание на снижение качества адвокатов по уголовным делам в последние годы, да и сама уголовная адвокатура является стареющей профессией: новых людей сюда приходит гораздо меньше, чем в былые времена (6). Снижение ставок за оказание субсидируемой государством юридической помощи, очевидно, является одной из причин, по которым многие выдающиеся выпускники решают заняться чем-то другим, и нет никаких сомнений, что, став членом конторы, из-за мизерной начальной зарплаты – где-то 12 000 без вычета налогов за первый год, – многие были вынуждены отказаться от этой работы в первые пять лет. Я этого навидался. Я понимаю, что это может показаться непривлекательным, однако факт в том, что те же самые факторы, которые выдавливают хороших юристов из мира субсидируемых государством уголовных дел, относятся и к сегодняшним, и завтрашним барристерам. Старое поколение, хорошенько нажившееся на щедрых гонорарах, имевших место до 1990-х годов, через один-другой десяток лет вымрет. Их места займут те выпускники юридических школ, которые будут достаточно обеспечены, чтобы не переживать из-за получаемых крох, тем самым еще более подкрепив сложившийся классовый стереотип про адвокатуру. Или те, кто не сможет пробиться в более прибыльные специальности. И я повторюсь: если вас ошибочно обвинят в совершении уголовного преступления, то вам понадобится хороший барристер защиты. Если вы станете жертвой преступления, то вам понадобится хороший барристер обвинения.

Ну и, конечно же, в ваших интересах, чтобы ваше дело рассматривал хороший судья. По мере ухудшения качества уголовных адвокатов и солиситоров человеческий фонд, выбор кандидатов на роль окружных судей Королевского суда, набираемых из их числа, становится все более скудным. То же касается кандидатов и в судьи Высокого суда, набираемых из окружных, кандидатов в Апелляционные лорды и, наконец, в судьи Верховного суда. Мы уже ощущаем предварительные толчки, наблюдая за пустующими вакансиями в Королевском и Высоком судах, которые некому занять из-за, как сказал председатель Комиссии по назначению в судебные органы, «серьезной нехватки кандидатов с достаточной квалификацией» (7). Снижение уровня компетентности не будет молниеносным. Его могут даже и не заметить. Однако последствия окажутся самыми что ни на есть ощутимыми. На мудрости самых старших в иерархии судей зиждется наша демократия. Их решения, принимаемые в Высоком суде, Апелляционном суде и Верховном суде, немедленно отражаются не только на жизнях заявителей или апеллянтов, предстающих перед ними, но и на судьбах подсудимых, потерпевших и общественности в миллионах уголовных дел, к которым применяется прецедентное право. Наша конституция наделяет судей обязанностями гарантов того, что действия государства будут соответствовать принимаемым в Парламенте законам, готовым в любой момент вмешаться, если государство переусердствует в посягательстве на свободу своих граждан. Снижение качества судей в конечном счете негативно отразится на нас всех.

Таким образом, ко дну идет вся иерархия уголовного правосудия, от низов к самым верхушкам. В каждый компонент нашей судебной системы в той или иной степени проникли безответственные, безрассудные или недобросовестные служащие. Само по себе это сложно назвать чем-то уникальным: профессионалы в любой другой области общественной жизни могут, без сомнения, пуститься в не менее пространные обоснованные жалобы о нехватке финансирования и некомпетентности начальства или министерств. Чем отличается, однако, право, я боюсь (возвращаясь к вступительной теме), так это тем, как редко о неудачах судебной системы узнают за пределами наших узких профессиональных кругов; а также, в тех редких случаях, когда скандал в мире уголовного правосудия выводится на обозрение общественности, – насколько поверхностно он рассматривается.

Когда просачиваются фотографии лежащих на тележках в больничных коридорах пациентов, СМИ в один голос начинают вопить о бедственном положении нашей системы здравоохранения, и редакторы дерутся за право напечатать реальные истории пациентов, ставших жертвами смещенных приоритетов наших политиков, обращаясь за консультацией к профессионалам, работающим в системе. Если спускаться дальше по пирамиде наших потребностей, то похожую шумиху поднимают и новости про переполненные школьные классы, про перегруженных работой учителей, кризис системы социальной помощи, иммиграцию, забастовки работников транспорта, реформу системы соцобеспечения, пенсии, низкие зарплаты, плюсы и минусы Брексита и подвиги футболистов.

Судебная система в этом списке не попадает ни в первую сотню, ни даже в первую тысячу. Изредка мы можем возбудиться из-за временного всплеска справедливого и праведного гнева по поводу комментариев судьи (как правило, неправильно переданных), вынесшего недостаточно строгий приговор какому-то отвратительнейшему мерзавцу, либо по поводу приведенных без каких-либо пояснений трат на субсидируемую государством юридическую помощь, либо, как это было в конце 2017-го и начале 2018 годов, из-за обнародования ошибок с предоставлением материалов по делам об изнасиловании с участием молодых фотогеничных подсудимых из среднего класса, однако, помимо этого, мало что всплывает. То и дело будут освещаться различные громкие дела, однако общественности никто не скажет про кучи перенесенных слушаний, ожидающих своего часа в коридорах суда людей, или про то, как постоянно отказывается в правосудии жертвам бытового насилия, или о тех унижениях, которые выпадают на долю каждого – будь то свидетели, обвиняемые или присяжные, – кто не по своей воле сталкивается с системой и от кого ждут, что он покорно прогнется под ее ужасную некомпетентность и своенравие.

В эпоху, когда повторяющиеся вспышки внезапного общественного негодования являются ключом к заполнению круглосуточного новостного цикла, может показаться перебором просить, чтобы еще пару капель крови были выжаты ради освещения нашей любимой темы. Но так быть не должно. Общественность должна негодовать. В каждом осыпающемся, разваливающемся магистратском суде и в каждом протекающем Королевском суде в стране мы видим судебные эквиваленты оставленных без внимания и медицинской помощи пациентов на тележках в больничных коридорах. И каждый день это встречается стеной молчания.

Отсюда неизбежно следует, что если люди не в курсе проблемы, то от них нельзя ожидать сколько-нибудь осмысленного вклада в ее решение. А это таит в себе еще большую опасность. На фоне общественного безразличия в качестве ответа на неправильно понятые вопросы могут быть предложены и поспешно приняты ввиду отсутствия каких-либо возражений реформы вроде налога на невиновность, истинный смысл которых открывается лишь потом.

Я не обманываю себя мыслью о возможности всеобщего участия, равно как и не считаю это желательным, – реформы системы правосудия не являются материалом для телевидения в прайм-тайм или вирусных интернет-сенсаций. Но мы должны делать нечто большее, чем делаем на данный момент. С учетом интересов обычных людей, лежащих в основе судебной системы и протекающих по ее капиллярам в каждом отдельном уголовном деле, мы должны быть в состоянии проявлять чуточку больше интереса к тому, что делается неправильно и что предлагается, чтобы это исправить.

Так что же мешает? Почему правосудие, его разрушительные ошибки и мнимое их решение так мало заботит столь многих из нас?

Как по мне, так ответ кроется в трех связанных между собой факторах.

Общественное правовое просвещение

Во-первых, правовое просвещение общественности в нашей стране исторически было на отвратительном уровне. До поступления на юридический факультет в начале 2000-х о системе правосудия я не знал ровным счетом ничего, помимо почерпнутой из американского телевидения ошибочной информации. Повседневное общение с людьми говорит о том, что я такой не один. Удручающее число моих хорошо образованных друзей, являющихся профессионалами своего дела, искренне полагают, что мой рабочий день состоит в том, что я расхаживаю по залу суда с криками «протестую!», то и дело скармливая присяжным откровенную ложь, в то время как судья в длинном парике размахивает своим молотком. Из моих разговоров с людьми, не имеющими отношения к юриспруденции, складывается впечатление, что они ни на секунду не задумываются, что я могу защищать в суде действительно невиновного человека. Они даже не допускают, что с нашим уголовным правосудием может быть что-то не так, пока, конечно, они не предстанут перед судом в качестве присяжных, после чего уже начинают возмущаться похлеще моего.