Тайный адвокат – Ложные приговоры, неожиданные оправдания и другие игры в справедливость (страница 64)

Проблема, разумеется, в том, что невозможно заранее угадать, где обвинения истинны, а где мы имеем дело с очередной Сьюзан. Что дает нам на выбор два варианта: склоняться в пользу ответчика, что чревато риском ухода виновного от ответственности. Либо склоняться в пользу истца, рискуя упечь за решетку невиновного.

Для жертв, вынужденных проглотить оправдательный приговор своему обидчику, а затем наблюдать, как он безнаказанно покидает зал суда, слова Уильяма Блэкстоуна – лучше десяти виновным избежать наказания, чем страдать одному невиновному, – должно быть, кажутся каким-то банальным клише, с которым легко согласиться, когда тебе ни разу не доводилось становиться жертвой одного из этих десяти. Когда я разговариваю с плачущими истцами и их родными в зале суда после проигранного дела на стороне обвинения, мне кажется совершенно немыслимой идея, будто им может полегчать, если я напомню, что их боль равняется лишь десятой части боли ошибочно осужденного. Как можно количественно измерять справедливость?

Лучше десяти виновным избежать наказания, чем страдать одному невиновному.

Со стороны, впрочем, можно рассуждать более трезво. Задаваясь вопросом о том, в каком обществе мы хотим жить, сможем ли мы смириться с наложением самого страшного наказания – пожизненного лишения свободы – на людей, которые, как мы считаем, теоретически могут вполне оказаться совершенно невиновными? Каким бы произволом со стороны государства было бы вводить наказуемые пожизненным сроком уголовные преступления, зная при этом, что любой гражданин может быть осужден на основании «возможно совершил», а не «точно совершил»?

Уголовное право, следует помнить, – это высшая форма поиска возмездия для предполагаемых жертв преступлений. Но она не единственная. Для потерпевших, которым было отказано в правосудии в уголовном суде, остаются и другие – конечно, менее значительные – пути его поиска. Гражданские иски о возмещении материального и морального ущерба, в которых стандарты доказывания ниже, а наказание сугубо финансовое, могут показаться недостаточной мерой, однако такая возможность всегда имеется. Никаких альтернатив для ошибочно осужденных, с другой стороны, не бывает.

Если человечество не будет делать все возможное, чтобы избежать осуждения невиновных со всеми вытекающими, необратимыми последствиями, то это может привести к тому, что было так удачно, на мой взгляд, выражено словами Джона Адамса в начале главы. Именно поэтому мы так почитаем презумпцию невиновности, именно поэтому в случае столкновения интересов система должна действовать в угоду обвиняемому.

Что наконец снова возвращает нас к Джею. А также к тому, почему, какими бы ни были мои личные взгляды, каким бы ударом этот судебный процесс ни стал для его семьи, я действительно полагаю, что правосудие свершилось. Судебный процесс, равно как и вынесенный вердикт, были справедливы. Будь даже у меня право его судить – а его у меня нет и быть не должно, – стал бы я заявлять о том, что уверен в его вине без малейших сомнений? Не думаю. До каких стандартов уверенности я бы ни был готов опуститься, их будет недостаточно. И если бы в самых гнусных преступлениях обвинили меня, то мне не стало бы легче спать на верхней койке в своей камере от мысли о том, что двенадцать незнакомых человек, которые не знали обо мне ровным счетом ничего, помимо сказанного в суде, решили, что я мог сделать или, вероятно, сделал то, в чем меня обвиняли. Будь у них хоть малейшие сомнения в моей вине, я бы определенно хотел, чтобы они зачлись в мою пользу.

Да, дочки Джея, как мне кажется, звучат убедительно. Но я точно так же мог поверить и Сьюзан, наблюдая, как она, всхлипывая, дает на суде показания. И весь смысл присяжных, их основная роль, их прелесть в том, что мы перекладываем принятие решения с пресытившихся юристов-профессионалов с замыленными взорами на плечи коллективной мудрости и жизненного опыта двенадцати рядовых мужчин и женщин. Присяжные по делу Джея увидели и услышали все, что сторонам удалось найти и что они сочли относящимся к делу, и в итоге не были уверены в его вине. Они не стали – да и не могли – заявлять о его невиновности; однако сомнение было, в чем я и сам вынужден признаться, и они были вынуждены применить его в пользу обвиняемого.

И как бы я ни ходил кругами, рассуждая, по сути, о том, правильно ли все делается в нашей системе, один вопрос неизбежно возвращается обратно, словно бумеранг, врезаясь мне в голову: какую систему предпочел бы я сам, окажись жертвой ложных обвинений? Зная все то, что я успел узнать всего за несколько лет знакомства с грязной подноготной нашей системы уголовного правосудия, доверился бы я следственной системе правосудия, чтобы государство, со всей своей изменчивой компетентностью и уязвимостью перед политическим влиянием, полностью взяло контроль над моей дальнейшей судьбой? Или же я предпочел бы доверить свое дело независимым солиситору с адвокатом в надежде, что двенадцать нормальных людей, увидевших относящиеся к делу, заслуживающие доверия и справедливо представленные суду доказательства, решат, что оснований для моего осуждения недостаточно?

Неизменно ответ остается одним и тем же.

10. Приговор – обман по-крупному

«Почти 80 % британцев полагают, будто их страна слишком мягко обходится с преступностью, как показало новое шокирующее исследование. Опрос, проведенный для издания «Mirror», показал, что повсеместно распространяется мнение, будто уголовники отделываются слишком легко, а выносимые им приговоры недостаточно жесткие. Более трех четвертей всех опрошенных сказали, что наказания не соответствуют преступлениям. И четверо из пяти недовольны имеющейся у нас системой правосудия и полагают, что к преступникам относятся куда более снисходительно, чем в прошлом. И все это на фоне обещаний правительства принять жесткие меры против преступников».

Как только слово «виновен» слетает с уст старшины присяжных, вводя в безмолвное оцепенение подсудимого, вопрос, терзающий всех присутствующих в зале суда, немедленно исчезает, но ему на смену тут же приходит новый. «Сделал ли он это?» сменяется «Сколько ему дадут?». Двенадцать присяжных, призванных решать вопросы факта, слушают, как обвинитель зачитывает им все предыдущие судимости ответчика, после чего их благодарят за исполненный гражданский долг, так как на этом их функция исчерпывается, и судьба подсудимого официально перекладывается в руки судьи, который решает вопросы права.

Новоиспеченному осужденному его адвокат уже объяснял, какой приговор ему грозит в случае, если его признают виновным, но мы всегда говорим расплывчатые формулировки и делаем оговорки, стараясь (во всяком случае так делаю я) не называть каких-то конкретных цифр, которые озлобленный заключенный мог бы потом нам припомнить, сопроводив смачным плевком в лицо. Прецедентное право Апелляционного суда в отношении вынесения приговоров, теперь практически полностью вытесненное официальными директивами по вынесению приговоров, позволяет адвокатам защиты и обвинения высказывать в Королевском суде свое мнение относительно того, каким должен быть правильный приговор. Но гарантий никаких нет.

Любопытно, что, независимо от приговора, реакция в зале суда всегда одна и та же. Если судья сообщит хорошие новости – как правило, под это определение подходит все, что не является немедленным заключением под стражу, – то подсудимый стоически примет это с каменным лицом. Порой от родственников подсудимого со скамей для публики можно услышать радостные или подбадривающие возгласы, или же сам обвиняемый может ненароком выпалить «Спасибо, Ваша честь», вставая со скамьи осужденных, однако чаще всего это происходит без каких-либо проявлений эмоций.

Точно так же если судья огласит плохие новости – а юридическая ремарка «Ваш барристер сказал все, что только мог сказать» является предвестником надвигающейся тюрьмы, – то они, как правило, мужественно воспринимаются осужденным. Всплеск эмоций, даже для человека без прежних судимостей, которому предстоит длительное тюремное заключение, – большая редкость. В этом плане особого упоминания заслуживает один обвиняемый в Челмсфордском королевском суде в августе 2016 года, который, получив полтора года тюрьмы за насилие на почве расовой ненависти, сказал судье Патриции Линч, что она «еще та манда». Ответ, которым удостоила его Ее честь – «Да ты и сам та еще манда», – был, конечно, малость непристойным, однако, с другой стороны, больше и сказать было нечего (2).

За пределами зала суда – в холле или уже в камерах – эмоции уже сдерживаются не так сильно, и слезы радости или горя текут куда более охотно. Спускаясь в подвальные камеры, я всегда инстинктивно стараюсь найти хоть какой-то плюс, чтобы сгладить шок; хотя – если только приговор не настолько высокий, что почти несправедливый, – мои слова утешения зачастую ограничиваются лишь беспомощным замечанием о том, что приговор мог бы быть куда более серьезным. Зачастую мало что можно сказать конструктивного, помимо той небольшой информации о тюрьме, которой я, будучи никогда не сидевшим, обладаю, а также попытки убедить осужденного – опять-таки, ничего об этом толком не зная, – что срок в тюрьме пройдет куда быстрее, чем ему может показаться. Он отправится, пристегнутый наручниками к охранникам в белых рубашках, ожидать автобуса, который отвезет его в тюрьму, где для него найдется место, в то время как я поднимусь по лестнице обратно к нормальной жизни.