Тайари Джонс – Серебряный воробей. Лгут тем, кого любят (страница 4)

Мама была красива и знала это. Не настолько, как актрисы Дороти Дэндридж [2] или Лина Хорн [3], но достаточно, чтобы ее замечали. Лицо, как она считала, было типично африканское, кожа среднего тона, который все называли не иначе как «коричневый». По мнению мамы, самой привлекательной ее чертой были ресницы. Она ими жестикулировала, как другие люди общаются жестами рук. Окружающие сказали бы, что самое красивое в ее внешности – роскошная копна волос, густых и длинных, ниже лопаток. Больше ничего полезного от матери ей не досталось. Уилли-Мэй, девушка, которая жила в соседней комнате в общежитии, неплохо зарабатывала на том, что каждые две недели выпрямляла их расческой с подогревом и подкручивала с помощью щипцов. В тот период маме нравилось считать себя честной, поэтому всем, кто спрашивал, поясняла, что такие локоны у нее не от природы.

Когда Джеймс положил электрический разделочный нож на прилавок и подтолкнул к ней, мама заметила блеснувшее у него на пальце обручальное кольцо и подумала об Уилли-Мэй, которая без зазрения совести встречалась с женатыми мужчинами, если те клялись, что несчастливы в браке. Мама спросила отца, в какую бумагу завернуть нож, и решила, что этот мужчина не подошел бы Уилли-Мэй: подруга западала на красавчиков, светлокожих, со светлыми глазами и волнистыми волосами.

– Ты бы по уши втрескалась в моего бывшего мужа, – однажды сказала Гвен, пока Уилли-Мэй проводила по ее волосам расческой с подогревом, на зубчиках которой шипел жир.

– А он еще свободен?

Мама хихикнула и затянулась сигаретой, поймав облако дыма влажным полотенцем.

– Он был свободен все время, пока мы были женаты.

– Девочка моя, – произнесла Уилли-Мэй, – я не хочу учить тебя жить, но ты, наверное, очень гордая леди, если ушла от хорошего мужчины из-за небольшого кобеляжа.

– Дело не только в этом, – возразила мама. – И какая из меня леди? Спроси у моего папаши. Его послушать, я перестала быть леди в тот день, когда ушла от мужа.

– По крайней мере, у тебя был муж, – заметила Уилли-Мэй.

Мужчина, протянувший разделочный нож, сказал:

– Можете подобрать какую-нибудь бумагу для годовщины?

Мама уточнила:

– Годовщины свадьбы?

– Да, мэм, – ответил он.

Она улыбнулась этому «мэм».

– А для кого подарок?

– Для жены.

Мама рассмеялась и тут же пожалела об этом. Собеседник смутился, а позади него в очереди стояло несколько белых покупателей.

– Ч-что-то не так?

– Прошу прощения, сэр, – сказала она, действительно чувствуя неловкость. – Просто большинство мужчин выбирает для жен более романтичные подарки. Например, духи.

Тот взглянул на разделочный нож.

– Это х-хороший подарок. Стоит двадцать три доллара.

– Да, сэр, – согласилась мама. – Позвольте, я его заверну. Нам как раз недавно поступила симпатичная бумага с цветочным узором.

– Погодите, – мужчина забрал нож. – Я п-передумал.

И направился к эскалатору, все еще держа фуражку под мышкой.

Следующей в очереди была белая покупательница, которая хотела упаковать детскую пижамку для беременной сестры.

– Одно слово: мужчины, – сказала покупательница. – Кто их разберет, как у них мозг работает?

Мама поняла, что имеет в виду эта дама, но не смогла вместе с ней посмеяться над черным мужчиной, даже если шутка относилась всего лишь к его полу.

Джеймс вернулся часа через два. Магазин уже закрывался, и мама приводила в порядок свою стойку: выбрасывала обрезки бечевки, расставляла держатели для клейкой ленты, пересчитывала коробки для рубашек. Мужчина снова подал ей разделочный нож.

– Это хороший нож, – сказала она, отрывая треугольник цветочной бумаги от рулона. – Я не хотела вас обидеть.

Тот ничего не ответил, но, расправляя уголки и скручивая клейкую ленту в колечко, чтобы приклеить и верхний, и нижний слой бумаги, мама заметила, как надулась шея покупателя.

Она протянула коробочку с великолепным двойным бантом, подумав: «А я не перестаралась?» И представила, как жена развязывает ленточки, воображая, что подарок такой же роскошный, как обертка… Но потом решила, что это не ее проблемы.

– И вот это, – с силой выдохнул мужчина, подавая баночку с твердыми духами.

– Вашей жене понравятся, – заверила мама. – Она с удовольствием будет вынимать эту баночку из сумки так, чтобы все подруги рассмотрели.

Маме показалось, что она слишком много болтает, но этот странный мужчина молча таращился на нее, и кто-то должен был говорить. Она обернула баночку в дерзкую красную бумагу и перевязала простой золотой лентой.

– Поглядите-ка. Получилось похоже на попку.

Мама подвинула подарок покупателю, но тот отпихнул его обратно:

– Э-э-э-т-то… – Он оборвал себя и попытался сказать снова. – Д-д-д…

Потом замолчал.

– Что-то не так? Вы хотите оба подарка упаковать в одинаковую бумагу?

Плечо покупателя судорожно дернулось, и он выпалил:

– Это для вас.

Мама посмотрела на свою левую руку: на безымянном пальце все еще было обручальное кольцо, хотя они с Клэренсом разошлись год назад и он был помолвлен с другой. Мама носила кольцо, чтобы показать наличие определенных убеждений.

Каждую неделю она читала журнал «Лайф», так что знала: вся страна помешана на свободной любви и не утруждается мыть голову, однако ей не по душе была молодежь, которая за собой не следит. Она скорее ассоциировала себя с активистками Розой Паркс [4] или Эллой Бейкер [5], величественными и порядочными, похожими на нитку жемчуга.

– Пожалуйста, возьмите, – попросил мужчина, снова подталкивая подарок в красной обертке.

И она приняла его, не только потому, что это был прекрасный подарок (мама не раз посматривала на золотистую баночку на полке магазина, украдкой приоткрывала крышку, проводила пальцем по поверхности духов и наносила на виски). Мама рассказывала, что оценила его усилия: чтобы подарить этот парфюм, мужчина поборол заикание.

– Спасибо, сэр.

– Не называйте меня «сэр». Меня зовут Джеймс Уизерспун. Не надо меня бояться. Я просто захотел вам что-нибудь подарить.

Всю следующую неделю мама в глубине души ожидала, что Джеймс Уизерспун вот-вот поднимется в ее отдел на эскалаторе. Уилли-Мэй заметила, что мужики ничего не делают просто так, и мама была согласна. Эта баночка духов стоила дороже, чем разделочный нож. Если мужчина потратил на нее больше, чем на жену, он точно придет снова.

– Есть такие, которые вернутся, если раскошелились для тебя на какое-нибудь занюханное мятное суфле в шоколаде. Деньги нужны, чтобы купить подружку, и мужики это знают.

(Милая Уилли-Мэй, которую я всегда звала тетей, была свидетельницей на незаконной свадьбе родителей через четыре месяца после моего рождения, стала моей крестной и в детстве всегда была ко мне добра. Она погибла вскоре после того, как с нами произошла вся эта история: ее застрелил собственный парень, красавчик по имени Уильям. Я по ней очень тоскую.)

Но мама не считала, что Джеймс Уизерспун пытался ее купить. Почему-то казалось, что она ему просто понравилась. Это так приятно – кому-то просто нравиться. И нет ничего плохого в том, что мужчина женат. Ничего нет плохого и в том, что он тоже тебе нравится, если не делаешь никаких шагов навстречу.

Прошел месяц, а Джеймс не появлялся, и мама начала жалеть, что не проявила больше дружелюбия, когда он подарил духи в обертке в форме попы, в цветах французского борделя. Жалела, что так долго смотрела на его обручальное кольцо – полоску золота с гравировкой в виде виноградной лозы. Мама чувствовала себя глупо, что до сих пор носила свое (простое колечко: камень бывший муж забрал, потому что тот принадлежал его матери, и Гвен не могла рассчитывать, что камень останется у нее). А теперь мама задумалась, зачем так долго его носила.

И еще задумалась, почему у нее не получалось интересоваться тем, что происходит в мире. Война во Вьетнаме была в самом разгаре. Мама знала нескольких парней, которые там погибли, да и к тому же доктор Кинг лежал в могиле. Уилли-Мэй находилась в Бирмингеме, когда полиция натравила немецких овчарок на чернокожих во время мирной акции протеста (хотя саму крестную собаки не покусали). А где была мама во время всех этих событий? Изо всех сил пыталась научиться быть женой.

В конце лета, через три месяца после того, как Джеймс вышел из магазина, мама была на работе, за той же стойкой. И вот он наконец вернулся.

– Я зашел узнать, как дела.

– Да?

Маме было стыдно, что она чувствует благодарность за такой незначительный жест.

– Хотите выпить со мной кофе?

Она кивнула.

– Я ж-ж-женат, – предупредил он. – Я ж-ж-женат. И приглашаю вас на к-кофе, ничего больше. Это длинная история. Вся моя жизнь – это длинная история.

– Моя тоже.

Они договорились, что Джеймс зайдет за ней после работы. Мама пригладила волосы на висках: те начали завиваться от пота. Пора было обратиться к Уилли-Мэй, а пока она завязывала ставшие сальными волосы в низкий пучок и весь вечер повторяла Джеймсу: «Извините, что я не успела привести в порядок волосы». А тот весь вечер уверял, что она выглядит хорошо. Маме нравилось, что он говорил «хорошо» и не делал вид, будто она сегодня прекрасна. Ей нравилась правда, и в правде не было ничего обидного. Она выглядела хорошо, и этого было достаточно.

Мама стояла на обочине Пичтри-стрит, где сходились пять дорог, возле пластикового навеса, где обычно ждала автобуса. Уилли-Мэй, которая работала машинисткой в страховой компании, наверняка уже сидела в автобусе позади водителя, потому что была из Алабамы и весь год добиралась до работы на общественном транспорте для поддержки Розы Паркс [6].