Тая Север – Пленённые бездной (страница 16)
Я тихо, бессильно хмыкнула себе в подушку. Ощущая полное презрение к себе, к этому телу, которое с каким-то глупым отчаянием отзывалось на чужие прикосновения. Я почувствовала себя грязной, растоптанной, какой-то неправильной. Моя рука, действуя на чистом инстинкте, обхватила его запястье, пытаясь оттянуть, остановить этот безумный, унизительный ритм. От напряжения дрожали колени.
Но он не стал бороться. Вместо этого его рука накрыла мою, пальцы вплелись между моими, и с силой он заставил мою же собственную руку опуститься ниже, прижать мою же ладонь туда, где его пальцы только что были.
— Чувствуешь? — хрипло произнёс он. — Такая мокрая... Для меня. Даже когда ты кричишь «нет», твоё тело знает кому принадлежит.
Сколько было удовлетворения в его голосе, словно ему действительно приносило удовольствие реакция моего глупого тела.
— Оно реагирует не на тебя, — ядовито бросила я. — Просто тело может откликаться на тепло, на прикосновение… даже если в голове в это время я далеко отсюда. С кем-то другим...
Я не могла удержаться — мне нужно было хоть как-то задеть его уверенность.
И в тот же миг поняла, что перешла черту.
Рука, прижимавшая меня к подушке, исчезла. Не отпустила — исчезла, будто её и не было. Я повернулась — и дыхание перехватило.
Серебристое свечение сменилось чёрным. Раньше оно пульсировало лишь у глаз, а теперь клубилось под кожей, словно яд. Оно расползлось по скулам, обволокло линию челюсти. Но страшнее всего были глаза. В них не осталось ничего человеческого — лишь плоская, бездонная ярость. Пустота, в которой плясали холодные искры абсолютной, неудержимой силы.
Мне стало по‑настоящему страшно. Я не просто разозлила его — я затронула то, чего не следовало.
18. Их ошибка
Больше не было осторожных прикосновений. Рывком, с грубой силой, он перевернул меня на живот и вдавил лицом в матрас, вырвав из груди сдавленный стон. Я услышала шум движения, а затем его кожа — горячая, гладкая, словно бархат, коснулась моих ягодиц.
Он склонился, и его зубы впились в место между плечом и шеей. Боль пронзила насквозь, вырвав из горла короткий, надорванный крик. И тут же его язык, обжигающе горячий, прошёлся по свежей ране, странным образом смягчая жгучую боль.
— Когда всё это закончится, — прошипел он, но это был уже не голос, а низкий, утробный рык, исходящий из самой глубины его груди, — на твоих губах не останется ни одного имени, кроме моего.
Я ощутила, как он двинулся, и твёрдое, пульсирующее основание его члена провело грубую линию вдоль моих ягодиц, избегая чувствительных точек. Волна жгучего стыда захлестнула меня с головой.
Его дыхание стало прерывистым, хриплым, как у загнанного зверя. Его рука проскользнула прямо под меня. Пальцы грубо обхватили грудь, не лаская, а зажимая, сдавливая до боли. Большой палец с неприличной точностью надавил на сосок, и по коже, вопреки всему, пробежала острая искра.
Его губы прижались к моей спине, но это не был поцелуй. Это был влажный, горячий след, который он оставлял на коже, словно обозначая территорию. Затем его рука потянулась вниз, поднимая таз, меняя угол, лишая последних остатков устойчивости.
И тогда я ощутила это всем своим существом. Твёрдая, пульсирующая плоть его члена настойчиво уткнулась в моë самое уязвимое место. Давление было не просто сильным — оно было абсолютным. Оно не оставляло места для сомнений, для надежды на остановку, для любой другой реальности, кроме той, что должна была случиться в следующее мгновение.
Резкий, разрывающий рывок — и он вошёл. Грубо, без подготовки, растягивая, рвя ткань плоти. Боль была ослепляющей, белой и острой. Она выжгла всё остальное — стыд, страх, мысли. Из горла вырвался не крик, а сдавленный, хриплый стон боли.
Он не остановился. Одним мощным движением он вогнал себя глубже, преодолевая сопротивление, и мир на миг поплыл в красных пятнах. Я задышала частыми, мелкими глотками, беззвучно шевеля губами: «Стой… остановись…»
На его руке, той, что держала моё запястье, затанцевали тени. Нет, не тени — чёрные, вязкие прожилки тьмы, выползающие из-под его кожи, словно его собственная сущность не могла больше сдерживаться и просачивалась наружу.
Он не слышал. Не видел. Он сорвался.
Его движения стали не просто грубыми — они стали животными. Порывистыми, глубокими, лишёнными всякого ритма, кроме слепой, всепоглощающей потребности. Он двигался снова, вгоняя себя ещё глубже, и я ощутила, как что-то горячее и солёное потекло из носа, защипав в ноздрях. Слёзы наконец прорвались, не от унижения, а от чистой, невыносимой физической боли, смешиваясь с кровью на губах. Воздух выходил из лёгких с каждым его толчком.
Он был самой Бездной — слепой, яростной силой, которая сейчас не брала, а ломала то, что лежало у неё на пути. И этим путём было моё тело. В его рычащем дыхании, в дрожи его рук, в том, как чёрные прожилки ползли всё дальше по его коже, не было ничего человеческого. Только первобытный инстинкт.
С каждым его резким, глубоким движением я ощущала, как что-то внутри меня трещит по швам. Искушение отдаться, отпустить ту тьму, что рвалась на волю, было почти непреодолимым. Мои ногти сами собой удлинились, превратившись в острые когти, и с тихим звуком впились в ткань, разрывая наволочку подушки. Нет. Я с силой, всей мощью своей воли, втолкнула эту чёрную волю обратно, в самую глубь. Он не получит отклика. Не сейчас. Не от меня. Я пройду через это сама, сохранив хоть этот последний кусочек себя.
И когда он вошёл полностью, наполнив собой до предела, хрупкая плоть моего сопротивления рухнула. Из моих губ вырвался тихий, надломленный скулёж. Боль была не просто острой — она была всепоглощающей. Внутри всё пылало огнём. Возможно, это горела ненависть. А может быть, сгорала та часть моей души, что ещё помнила, каково это — быть цельной.
Эта пытка продолжалась, казалось, целую вечность. Мои ноги дрожали. Его ладонь скользнула по моей вспотевшей спине, грубо откидывая мокрые пряди волос. Из его горла вырвался звук — нечеловеческий стон, почти рык, — и он обхватил мои волосы, натягивая кожу на шее, заставляя ещё сильнее выгнуться. Я уже не понимала, где заканчивается моё тело и начинается эта всепожирающая агония. Казалось, горит всё.
— Хватит… — выдохнула я, и это прозвучало жалобно, беспомощно. Я больше не могла. Я сдавалась.
Но он не слышал. Глухой, разрывающий ритм его движений не прерывался. Он входил в меня снова и снова, растягивая, заполняя, заставляя чувствовать каждую прожилку, каждый мускул его тела. Его руки впились в мои ягодицы, пальцы вдавливались в плоть, и он погрузился ещё глубже, будто хотел проткнуть меня насквозь. Я разрешила слезам течь — тихо, бессильно. Я больше не была Энни. Я была просто комком боли.
На миг он замер. Движения прекратились. Слабая, безумная надежда — что всё кончено — мелькнула и угасла, когда я увидела, как он снова нависает надо мной. Он не смотрел мне в лицо. Его взгляд был прикован к месту нашего соития. А под его кожей, на шее и плечах, продолжали шевелиться и ползти тёмные тени, словно живое проклятие, вырвавшееся наружу.
Мой взгляд, затуманенный слезами, скользнул вниз. Туда, где его член, большой и пульсирующий, соприкасался с моим телом. Мои бёдра, внутренняя сторона, были испачканы кровью — моей кровью. От этого зрелища подкатила тошнота. Я видела мужчин, но никогда — в таком состоянии, так… откровенно. Мой разум отказывался верить, что это могло поместиться внутри меня. Это казалось противоестественным, невозможным.
Затем он снова упёрся в самое основание и медленно, начал погружаться в меня, растягивая уже разорванные ткани. Я завыла — громко, дико, как раненое животное. Только не снова. Я не выдержу.
— Айз… — мой голос был хриплым шёпотом, полным сломленной мольбы. — Пожалуйста…
И в этот миг что-то изменилось. В его глазах, полных серебристого безумия, мелькнула трещина. Проблеск ясности. Он резко поднял взгляд, встретился с моим заплаканным, искажённым болью лицом. И тени под его кожей, эти чёрные прожилки, начали медленно, словно нехотя, отступать, втягиваясь обратно. Ярость в его чертах пошла на спад, сменившись чем-то другим. Осознанием.
Я просто прикрыла руками грудь, в поисках защиты, и отползла. Не встала — отползла, спиной к изголовью кровати, упираясь в него, пытаясь вернуть хоть иллюзию дистанции. Всё моё существо сжалось в один тугой комок из трёх нитей: боль, унижение, страх. Они сплелись так туго, что дышать было нечем.
— Я не… — его голос прозвучал хрипло, неуверенно. Он протянул ко мне руку, не для захвата, а будто пытаясь коснуться чего-то хрупкого, что уже разбилось.
Я вжалась в бархат изголовья сильнее, зажмурилась, вся моя поза кричала одно: Не тронь. Не приближайся. Не касайся.
— Ты была невинной… — он произнёс это не как вопрос, а как горькое, ужасное открытие, от которого у него самого, кажется, перехватило дыхание. — Почему ты ничего не сказала...
Я медленно распахнула глаза. Веки были тяжёлыми, опухшими от слёз, мир виделся сквозь мутную, солёную плёнку. Я смотрела на него, но не видела уже ни правителя, ни командира. Только источник той вселенской боли, что теперь жила у меня внутри.
— И что бы изменилось? — мой голос звучал плоско, безжизненно. — Ты — животное. Ты — монстр. Тебе плевать на человеческую жизнь. Стал бы ты жалеть меня?