Тая Ларина – Гуси-лебеди (страница 3)
Некоторые думают, что у нас какая-то неправильная, кривая, дружба. Что я просто позволяю Варьке собой восхищаться, таскаться за собой везде. Но фигня это все. Я, между прочим, Александровской тоже восхищаюсь! Ни за что не смогла бы вот так, как она, воспитывать взрослую мать, еду готовить, убираться, по магазинам ходить… Просто ужас какой-то! Но Варька об этом рассказывать запрещает. И вообще не видит в ситуации ничего необычного и достойного внимания. Я вот что думаю: наверное, так вообще всем кажется – ну, что их жизнь, какой бы странной она ни была, – и есть самая обыкновенная и нормальная. Это у других все «не как у людей», а у нас – ок-норм. Ну, ходим на ушах по стенам, ну, едим банные веники по вторникам до обеда. А что такого? Вот сосе-е-еди, те вообще! Забавно… Надо бы эту мысль записать, пригодится еще. Писатель вообще все записывать должен. Чтобы не забылось.
Кстати, о забывчивых писателях. Вот эта самая Варькина мама, между прочим, – Кристина Александровская. Моя любимая писательница. И Варькина. И вообще любимая писательница сотен, тысяч, миллионов людей. Вообще всех на свете! И детей, и взрослых. И кажется, даже собак любого возраста.
Варькина мама меня раздражает. Если бы она оказалась злющей эгоисткой, было бы лучше. Ее можно было бы с чистой совестью ненавидеть и все такое. Но нет. Она добрая и очень Варьку любит. Всех и всё вокруг любит. Просто она… Ну такая… Рассеянная и беспомощная. Это пугает. Оказывается, взрослые тоже могут быть рассеянными и беспомощными. Безо всякого притворства, по чесноку. И еще неизвестно, каким взрослым вырастешь ты. Лично я точно такой не буду. Я уверена. А ведь раньше, совсем-совсем в детстве, я мечтала быть такой, как Кристина Александровская, смотрела на ее книги и представляла на них свою фамилию… Ну не свою, конечно. В моих фантазиях на обложках книг Варькиной мамы красовалось «Анна Лебедева», и красивый такой вензель рядом, росчерк типа – на крыло похожий.
Варька говорит, что все творческие люди не от мира сего. Она этих творческих – маминых подружек – насмотрелась за тринадцать лет жизни. Но я считаю, что Александровская не права. Не могут быть все одинаковыми! Это все равно что сказать: «Все „ашки“ – умные, а все „дэшки“ – тупые». Неправда же. Лично я – человек творческий, тут никуда не денешься. Но совершенно нерассеянный, и никогда ничего не забываю. Ой… Ну, знаете, школьные учебники не считаются! И ключи. И… И вообще!..
А вот и лифт приехал. Наконец-то. Пока мы секунд тридцать спускаемся на лифте и еще двадцать минут идем до школы, можно кое-что рассказать. Не Варьке. Вам. Но про Варьку. Хотя… Вот так начнешь рассказывать о подружке, а расскажешь о себе, да еще и больше, чем собиралась… Но я рискну.
Короче, Варька своей мамой страшно гордится. И одновременно ото всех ее скрывает. Ага. До смешного доходит.
Мы совсем мелкие еще были, в третьем классе учились. Подружка притащила меня знакомиться с родителями, а у самой лицо такое – аж светится все. Я прямо отчетливо слышала, как у нее в голове музыка играет – на всю катушку – торжественная такая: та-да-да-дам! Ну, я стою смотрю на тетеньку, которая нам дверь открыла. Тетенька как тетенька. Красивая очень. И почему-то не в халате или плюшевой пижаме, как моя мама дома ходит, а в длиннющем таком платье. Ну, мало ли, может, собирается куда, а тут мы приперлись… Даже неудобно стало. А Варька музыку в голове еще громче сделала и говорит:
– Мам, привет, это Аня – моя лучшая подруга. А это, – тут она сделала театральную паузу, – моя мама.
Я вежливо улыбнулась, почувствовала себя дура дурой и улыбнулась еще вежливее. Хотя куда уж еще.
– Привет! А я – Кристина, – как-то по-детски сообщила женщина в длиннющем платье.
И тоже улыбнулась. Только не вежливо, а искренне. Словно ее в компанию принимают. И отчества не сказала. Не «тетей» же ее звать теперь. «Тетя Кристина» – ужасно звучит. Какая-нибудь «теть Даша» – еще ничего, а вот это… И вообще, мне ведь не пять лет, я уже давно взрослых только по имени-отчеству называю…
– Аня, – зачем-то еще раз представилась я. Варька ведь эту ценную информацию уже сообщила. Но что еще сказать, я не знала.
Мне ужасно хотелось домой. Ну или просто на улицу. Подружка тоже почему-то сникла, даже музыку в голове выключила.
– Ой, да вы проходите! – опомнилась красивая Кристина-без-отчества. – Кофе… То есть чаю хотите? Варежка, у нас вроде чай оставался?
Варька важно кивнула и слегка ткнула меня в спину – проходи, мол, чего встала.
Вот так мы и познакомились с моей любимой писательницей Кристиной Александровской. Кстати, она Александровна. Это я потом у Варьки выяснила. А Варька все удивлялась, как это я ее маму сразу не узнала. Тоже мне звезда… То есть звезда, конечно. Но ведь не кинозвезда, а… книго… книжная. Короче, мне почему-то в голову не приходило выяснять, как выглядит и где живет автор книжек, которые я до дыр зачитываю. Вот такая я глупая. Я так Варьке и сказала тогда. Она вроде не обиделась даже. Она в принципе легкая – Варька. И мама у нее легкая. Даже легкомысленная. И шуточки у нее те еще. Одна «Варежка» чего стоит. Кристина Александровская называет дочь «Варежкой»! Я потом еще неделю от этого отделаться не могла. Ходила и думала: «Кристина Александровская не умеет варить суп», «Кристина Александровская везде опаздывает и все теряет». Образ любимой писательницы всячески отбивался и не хотел налезать на Варькину маму. Потому что писательница – умная и волшебная. А Варькина мама – просто красивая и бестолковая. Ужас какой-то!
Вот тогда, в девять лет, я и выяснила страшное: ни в коем случае нельзя знакомиться с теми, кем ты восхищаешься! Если, конечно, ты и дальше планируешь ими восхищаться.
Нету у меня теперь любимой писательницы. А есть Варькина мама – красивая, добрая и совершенно безалаберная. Просто удивительно, как она вообще умудряется такие классные книжки писать и имена героев к середине текста не забывает. Хотя, может, и забывает. Варька говорит, мамин новый редактор за два года работы с ней поседел. Но он вроде и так старенький был, может, совпало…
Мои родители работают в банке. Папа что-то делает с компами, мама что-то делает с людьми, то есть с клиентами. Интересно, они про меня тоже так думают? «Что-то делает с тетрадками в школе»? Нет, мы нормальные. Даже лучше – мы с родителями дружим и жизнью друг друга интересуемся. Просто рассказывать про школу или работу скучно, особенно когда там все в порядке и лично ты ничего необычного не делаешь. Между прочим, единственная творческая единица в нашей семье – это я. Не то чтобы я хвастаюсь, но все-таки приятно… Мне кажется, я всегда, чуть ли не с рождения, сочиняла всякое – сказки там, истории разные. Мама сначала удивлялась и даже беспокоилась, а потом начала радоваться. А папа сразу обрадовался. «Другие дети ноют: расскажи сказку, расскажи сказку, а наша сама кому хошь расскажет», – смеялся он. Я и друзьям рассказывала, и одноклассникам. Всем нравилось. А потом я сочинила первое стихотворение. Тоже сказку, но в рифму. И понеслось.
Иногда во мне появляются слова. А иногда – нет. Это сложный процесс – творчество. Я и сама еще не очень во всем этом разобралась. Но когда слова появляются – это такое чувство, такое чувство… В общем, радость! Понимаете? Каждый раз кажется, что ты можешь взять и сотворить собственный мир. Уже творишь! Даже если на выходе появляется крошечное стихотворение. Даже если это стихотворение про Кирилла М.
В конце концов Кирилл в моей голове когда-нибудь растворится, а стихотворение, посвященное ему, останется. Оно уже кому-то понравилось – красивый диплом висит в золотой рамочке над моим столом. Значит, все было не зря. Может быть, этот Кирилл вообще на свет появился только для того, чтобы я в него втрескалась и стихотворение написала? Хм, а это мысль!
Как только я написала первое стихотворение, я поняла главное: слова нужно беречь. Это ведь так здорово, когда получается передать свою мысль всего в нескольких строчках. Писать рассказы мне тут же разонравилось – слишком много букв. А недописанный фантастическо-героическо-любовный роман про привидений, который я начала еще в третьем классе, теперь казался мне чем-то совершенно ужасным.
Столько драгоценных слов впустую! А Кристине Александровне, Варькиной маме, – норм… Всю жизнь пишет эти свои громадные книги этой своей прозой… Вот! Вот в чем разница между ней и мной! Как все-таки здорово, что мы с Варькиной мамой совершенно непохожи! Уф!
Глава третья,
в которой признаются в любви (или нет)
В маленьком городе это особенно остро чувствуешь – желание быть не таким, как все, желание выделяться. А у нас маленький город. С двух сторон его обступает лес. Еще с одной стороны тянется железная дорога, по ней можно уехать в Москву, ну или наоборот – куда-то далеко-далеко от Москвы – смотря в какую сторону едешь. Четвертой «стеной» городу служит аэропорт. Не сразу аэропорт, конечно. Просто на севере пейзаж постепенно сереет, словно из него начинают вымываться все краски. Дома сначала становятся все выше и выше, а потом резко сменяются такими же длинными (только по горизонтали) складскими помещениями и ангарами. А дальше я никогда не ездила. Дальше – как раз аэропорт. Наверное, там красиво взлетают огромные белоснежные самолеты. Надо как-нибудь съездить и посмотреть… Но я все никак не могу найти свободный день. И даже месяц. Например, этой весной, с марта по май, я была очень занята: любила Кирилла М. Это занятие отнимало все мое время. Хорошо еще, что Кирилла можно было любить, не отрываясь от учебы. А то я и школу бросить могла. Но как раз школу нельзя было бросать ни в коем случае – именно там я видела Его. Прямо в собственном классе. Через три парты, чуть наискосок. Мы с Варькой сидим ближе к окну за последней партой, а Кирилл – ближе к входной двери – за первой. Смотреть очень удобно. Было.