Татьяна Зимина – Жмурки (страница 43)

А теперь я вижу, как моя бывшая девушка флиртует с моим шефом и во всю хлещет шампанское.

Что это не лимонад — я чувствовал.

И вообще: запахи, тепло, шедшее от камина, напряжение, которое исходило от собравшихся… Словно я ловил трансляцию по радио.

Шеф, — тихонько позвал я. — Чем я могу помочь?

Иди домой, — приоткрыли дверь, выставили собаку на крыльцо и снова закрыли.

Я сжал кулаки.

Ударить, разнести стекло, а потом… На окне железная решетка. Тот, кто строил дом, знал толк в защите от сверхъестественного.

Ну и пойду, — решил я. — Если он так хочет — уйду.

И будь, что будет.

Я чувствовал, что веду себя по детски. И в то же время — правильно.

Перебравшись через стену, я завёл Хам и вырулил на дорогу.

Я пытался изгнать из головы образ уютной гостиной. Как они там все были счастливы: и Тарас, и отец Прохор и Алекс…

Без меня.

Там был кто-то ещё, — вдруг понял я.

Было ещё одно место, пустой стул за столом. Или нет, не пустой. Я просто не видел того, кто на нём сидел — свет падал таким образом, что оставлял это место в глубокой тени.

И все остальные, так или иначе, были сориентированы к этому тёмному месту — они его боялись.

Нет, не боялись, но… Чувствовали напряжение. Опасались, одним словом.

Я перебрал в памяти всех, кого могли бояться такие люди, как Гиллель и отец Прохор. Рядом с кем держался бы настороже Тарас, кому не стал бы показывать спину мастиф… Я так и не узнал, как зовут этого рыжего кряжистого дядьку.

Нет, кроме князя Скопина-Шуйского, я ВООБЩЕ не мог представить себе никого, перед кем бы Алекс склонил голову. И не только он, все остальные тоже.

Но Великий Князь был мёртв.

Больше никого, обладающего такой силой и таким авторитетом, я вспомнить не смог.

Новая сила?..

Руки крутили баранку, нога жала педаль, а мысли неслись в голове, как и Хам по пустым улицам.

Над горизонтом уже угадывалась заря. Небо ещё не посветлело, но намёки на то, что это скоро случится, уже были.

Машин стало больше, в основном, за счёт выезжающих на маршруты автобусов.

Город просыпался, окутанный сырым промозглым туманом, запахами мёрзлого чугуна и выхлопных газов.

Удаляясь от Алекса, я всё больше чувствовал себя предателем.

Я не смог помочь.

Просто сбежал.

Как трус.

Почувствовав кровь на языке, я понял, что прокусил губу. Зло передёрнул коробку передач и вдавил педаль в пол.

Дом встретил пугающей пустотой.

На паркетном полу лежали перечёркнутые оконными рамами крест-накрест прямоугольники серого предутреннего света, воздух был сырым и гулким.

В окно офиса я посмотрел на соседский дом: второй этаж, где обитала глазастая пигалица, был тёмен и тих.

Пройдя на кухню в одних носках — не хотелось, чтобы шаги отдавались эхом в пустых комнатах — я зашел за стойку бара и включил кофе-машину.

Взял одну из чашек с полки и замер. Чашка была чистой.

Само по себе это не удивляло, но…

Я окинул кухню целиком.

Белые чашки выстроились, как на параде, гранитная стойка сверкала свежей полировкой, кофе-машина была заправлена по всем правилам.

Если б Антигона меня послушала, — подумал я. — Если б она покинула дом, как я ей приказал, то здесь был бы бардак.

Ну ладно, не бардак. Лёгкий беспорядок. Чашка в раковине с остатками кофейной гущи, стакан из-под молока, серебряная ложечка рядом с сахарницей…

Но кухня выглядела так, как обычно перед тем, как Антигона отбывала ко сну: безупречно вылизанной сверкающей и пустой.

Я рванул дверку холодильника.

Новый серебряный термос стоял на самом видном месте. Значит, фермер, поставляющий свиную кровь, у нас уже был.

Обычно он приезжает часа в четыре утра, чтобы успеть занять место на рынке.

Его всегда встречает Антигона — просто потому что меня не бывает на месте в это время.

Рука сама потянулась к термосу, отвинтила крышку и поднесла горлышко к губам.

Я выпил всё, до последней капли.

Обычно мне хватает одной чашки утром и одной — перед выходом на экскурсию.

Но сейчас, я это чувствовал, одной чашки мало.

В мозг услужливо впрыгнула мысль прогуляться до будочки и взять в доноры одного из оборотней…

Я её прогнал.

Голод — это ещё не повод превращаться в мразь.

А потом отнёс пустой термос в раковину, включил холодную воду и споласкивал его изнутри, пока жидкость из бурой не сделалась прозрачной.

Поставил термос в сушилку и только после этого пошел в спальню Антигоны.

Зубы скрипели, словно я жевал наждачку.

Паршивка. Малявка. Ничего святого. Только шефа и слушается…

Распахнув дверь, я замер на пороге.

Антигона спала, разбросав огненные волосы по подушке, едва прикрытая тонкой белоснежной простынкой, на фоне которой её кожа казалась прозрачной, как самый чудный китайский фарфор.

У меня перехватило дыхание.

Она казалась такой хрупкой, такой… беззащитной, и такой… красивой.

Никогда до этого Антигона не казалась мне красавицей. Да, у неё был свой шарм, своя прелесть — но не более.

Ни длинных, как у Мириам, ног. Ни пышной, как у Алевтины, груди. Ни томного и манящего, как у многих моих пассий, взгляда…

Но сейчас я понял: краше неё нет никого на белом свете. За её веснушки, за её оранжевую луковицу вместо причёски, я буду драться до последней капли крови.

В лицо прилетела подушка.