Татьяна Зимина – Замри (страница 2)
В этот раз тишина между нами исчезла. В основном говорила я — меня невозможно было остановить. Я взахлеб рассказывала про свой Алтай, про свой мир там, про то, какая я среди гор и что в те моменты чувствую. Освободившись от бремени возможных между нами отношений, мне стало легко делиться с ним своими переживаниями, без прежней робости.
Ровно до того момента, пока мы не остались на парковке министерства. Павел Алексеевич вышел покурить. Я ещё ни разу не упоминала, что находила саму манеру того, как он держит сигарету, вдыхает и выдыхает дым, жутко сексуальной. Каждый раз я ощущала на себе завораживающий эффект этого процесса.
На мне — белое в пол платье с глубоким декольте, для приличия прикрытое сверху атласной рубашкой в тон, и новенькие красные слингбэки. Одним словом красотка. Но его взгляд... Он словно прошёл сквозь меня. В глаза светило яркое солнце, я морщилась, и попытка увести взгляд, только чтобы спрятать внезапное стеснение, с треском провалилась. Что он увидел тогда во мне? Я нашла в себе силы и в ответ откровенно заглянула ему в глаза — это было очень странное, дезориентирующее состояние.
После поездки я интуитивно ждала от него сообщения. Было достаточно любого, но непременно указывающего на его интерес. Я убедилась, что он был взаимным.
То, что пришло слишком поздно, меня обескуражило:
Ну и как мне было после этого уснуть? Моё женское чутье меня не обмануло, и эту ночь целиком захватило волшебное чувство предвкушения. Я знала, я отчетливо понимала — он влюблен.
И слишком быстро ответила, что компания на Алтае — это отличная идея. Хотя внутри я сомневалась: нужно ли сейчас добровольно соглашаться с провокациями Вселенной. Остановиться бы…
Тридцать первого августа он позвонил часов в одиннадцать дня и проронил так искренне:
— Стою и улыбаюсь, как дурак.
Глава 4. Сентябрь 2025.
Моё состояние в сентябре точнее всего передавали строчки из песни Zivert:
За искренними, бесконечными разговорами с Павлом Алексеевичем я не заметила, как перестала общаться с собственной душой. Мой верный дневник, который еще в августе принимал самые потаенные мысли и смелые послания Вселенной, оказался заброшен. Я возвращалась к нему теперь совсем редко — живое, осязаемое присутствие мужчины полностью вытеснило потребность доверять свои мысли бумаге.
Сентябрь ворвался в мою жизнь на бешеной скорости. Всё произошло слишком быстро, неожиданно и не так, как я пыталась себе распланировать.
Шестого сентября, в день рождения моей дочки, я решилась провести вечер вместе с ней, её парнем и Павлом Алексеевичем. Это был неудобный, волнительный шаг, но дочь меня поддержала. Воздух в парке перед ужином был по-осеннему прозрачным, на душе — очень легко. В какой-то момент Павел Алексеевич остановился у свободной скамьи и повернулся ко мне:
— Встань на нее ногами!
Я удивилась, но послушалась. Он подхватил меня и усадил себе на плечи. И понес через весь парк. Я хихикала как маленькая, совершенно потрясенная этим неожиданным поступком. Он вернул меня в детство, где нет места взрослым страхам и тревогам.
Павел Алексеевич тогда предстал образцом идеального мужчины: два огромных букета — мне и имениннице — и очень теплый, почти семейный ужин в ресторане на берегу реки. У причала покачивались яхты, и на борту одной из них я увидела имя Татьяна. Это меня сильно впечатлило. Но самым важным стало другое: прямо там он позвонил своей дочери и признался, что влюблен.
Наши будни превратились в сплошное предвкушение.
На работе Павел Алексеевич расцвел, и эта внутренняя перемена была настолько сильной, что бросалась в глаза каждому. Теперь он заходил в офис с легкой, непривычной мягкостью. Коллеги начали шушукаться за спинами, а некоторые, самые смелые, даже вкрадчиво спрашивали у него, не влюбился ли он случаем? На самом деле все было слишком явно: его выдавал каждый жест, потеплевший взгляд и интонация, с которой он произносил мое имя, когда обращался с поручением по делу.
Почти всё свободное время мы проводили вместе. Едва заканчивался день, мы уезжали в места, где могли укрыться от всех, и подолгу сидели в машине. Эти разговоры в тесном салоне сближали быстрее любых свиданий. Его одержимость и то, с какой скоростью он сокращал между нами расстояние, вызывала внутренний трепет. Я не привыкла к такой концентрации мужского желания, направленного только на меня.
Автомобильная романтика затягивала нас до глубокой ночи. Но один из таких вечеров ее напрочь перечеркнул. Мы сидели в темноте, тихо переговариваясь, как вдруг Паша произнес совершенно неуместную фразу:
— Может получиться так, что я буду называть тебя Светой.
Что?! Изнутри обожгло такой злостью, что я даже не стала ничего отвечать. Просто рванула ручку, выскочила из машины и со всей силы хлопнула дверью.
Света. Имя его бывшей. Услышать его здесь, после стольких признаний, было как пощечина. Пашино подсознание предательски его выдало: мыслями он все еще оставался там, в Иркутске, крепко привязанный к своему прошлому.
Он виновато бросился за мной до двери подъезда, но я ему не уступила.
Обида улеглась не сразу, хотя нам обоим хотелось поскорее забыть этот момент. А ведь мне уже тогда стоило над этим задуматься. Почему так?
Одиннадцатого сентября мы сбежали от городской суеты на пляж. Воздух был теплым. Закат окрашивал небо в невероятные оттенки, и мы стояли, зажатые в объятиях друг друга и ласкового, мягкого ветра. Я закрывала глаза и понимала, что почти физически растворяюсь в тепле его кожи, запахе, надежности. Когда пришло время уходить, он перекинул меня через плечо и понес к машине. Помню, как разглядывая перевернутый мир, я ловила кайф от этого безумия, а внутри торжествовала:
Две недели мы жили в режиме невероятно близкого знакомства. Первый поцелуй, обжигающее тепло рук на моей коже... Чувства были слишком сильными. Я наивно надеялась, что до поездки на Алтай мы сможем удержать это пламя и сохранить хотя бы видимость дистанции.
Подготовка к путешествию в горы заняла всего пару дней. Всё организовалось стремительно. Помню, как Павел Алексеевич осторожно, словно боясь всё испортить, спросил: смогу ли я спать с ним в одном помещении? И даже предупредил, что может храпеть.
— Меня это совершенно не смущает. — ответила я утвердительно.
Кажется, моей прямотой я смутила его гораздо больше, чем он меня — своим признанием.
Двенадцатого сентября, ближе к обеду, мы выехали. План был такой: первую ночь мы проводим в Майме. Для него сняли квартиру, а я собиралась остаться у Маришки — той самой подруги, от которой я вернулась в июле перед своим первым рабочим днем. Павел Алексеевич отчаянно сопротивлялся, потому что хотел быть со мной каждую минуту, но мы сдержали слово и разъехались. Перед сном, сидя на кухне, я неоднозначно и очень робко описывала Марине начало наших отношений. Она почти визжала от восторга и недоумения:
— Не пойму, почему ты здесь со мной, когда вы должны трахаться вместе!
На следующее утро мы двинулись дальше. По пути сделали остановку на смотровой площадке с видом на Северо-Чуйский хребет. Мое место силы. Я стояла там, захлебываясь от восторга — и от ледяного величия белоснежных пиков, и от того, что разделяю этот момент с человеком, который так неистово стремился заполнить собой всё моё пространство.
В Кош-Агаче мы поселились на крошечной базе. За тонкими деревянными стенами дышал величественный Алтай, а внутри маленькой комнаты все остальное для нас перестало существовать. В темноте каждый звук казался громким: шорох снимаемой одежды, наше неровное дыхание.
Навалилась странная растерянность. Мы оба вдруг стали похожи на детей: голые, смущенные, словно это был наш самый первый раз. Павел Алексеевич не скрывал своего волнения. Его руки, обычно такие уверенные, прикасались ко мне так осторожно, словно я была соткана из горного хрусталя. Эта неловкость сильного мужчины возбуждала сильнее любой отрепетированной страсти.
После он даже начал оправдываться за быстроту своих действий... Но мне не нужны были оправдания. Я взяла его руку, положила её себе между ног и прошептала:
— Смотри, какая я там мокрая...
В тот момент мы остались в этой тишине только вдвоём — настоящие, открытые и до странности понятные друг другу.
В первые дни по возвращении меня накрыли необычные ощущения. Наша близость словно стерла все прежние границы, и в привычной офисной рутине я чувствовала эту невидимую для окружающих связь между нами. В каждом случайном прикосновении, в каждом мимолетном взгляде Павла Алексеевича теперь сквозила какая-то особенная глубина, от которой внутри всё трепетало.
Восемнадцатого сентября, я сидела за столом, в рабочем шуме доносились разговоры: с Павлом Алексеевичем что-то случилось. Не могла разобрать деталей, но внутри уже становилось тревожно. И тут начальница обратилась ко мне:
— Таня, Павел Алексеевич тебя зовет.