Татьяна Зимина – Сонгоку (страница 9)
— Какой подарок ты получил?
Вид нелепой шляпы-канотье, будто вышедшей из позапрошлого века, сдвинул в памяти Мирона целый пласт воспоминаний.
— Деревянный волчок. И вы подарили его не мне, а Платону. А меня учили старой еврейской считалочке: — Из двух Камней складываются два Дома, из трёх Камней складываются шесть Домов, из четырех Камней складываются двадцать четыре Дома… Из семи Камней складываются пять тысяч сорок Домов…
— А далее и впредь ступай и мысли о том, что уста не рекут и чему уши не внемлют, — закончил за него старец.
— Потом я узнал, что это — расчёт факториала, — кивнул Мирон. — Стало любопытно, что за такие Дома и Камни…
— Если бы в имени Бога было восемь букв, вариантов бы вышло сорок тысяч, а если десять — три миллиона шестьсот тысяч… — старец рассмеялся, а затем, подступив к Мирону вплотную, взял его за рукав. — Пойдём, — сказал он. — Я неуютно себя чувствую на открытом воздухе.
Подхватив другой рукой погремушку-судзу, он потряс ею, прислушался к затухающим звукам и шагнул за кумирню.
Мирон моргнул, не поверив своим глазам: профессор пропал. Только что был здесь, но сделал шаг — и исчез. Будто его стёрли гигантским ластиком.
— Ну где ты? — голова и плечо старца высунулись из пустоты. — Поторапливайся. Наверняка тебя засекли и уже начали искать.
Мирон подошел к профессору вплотную. Вокруг него воздух вибрировал и тёк, как над раскалённым солнцем асфальтом. Схватив за лацкан куртки, старец дернул его к себе и Мирон понял, что стоят они в каком-то шлюзе-переходнике, образованном прозрачной плёнкой.
— Ну, что смотришь? — старик нетерпеливо махнул рукой. — Обыкновенное Не-поле. Идём.
— Это какая-то разновидность стэллс-ткани? — спросил Мирон, топая за профессором по узкому коридору из плёнки.
— Да нет, тут другой принцип, — отмахнулся старик. — Хотя ткань — тоже моё изобретение — здесь она была бы неудобна. Обязательно кто-нибудь наткнётся случайно. Вездесущие дети или собаки… А нам это не нужно. Так что я придумал, как создавать стэллс-эффект просто в воздухе. Натяжением молекул.
— Ясно… — старик говорил таким тоном, будто Мирон должен был его понимать. Но не понимал. — Вы не очень-то удивились, когда меня увидели, — сказал он, когда старикан подошел к двери, прорезанной в сплошном металле стены. Именно прорезанной: казалось, кусок стены просто выпилили лазерным резаком, снабдили ручкой и петлями и позволили время от времени открываться.
— Ждал чего-то подобного все последние дни, — пожал плечами профессор.
Кроме белых волос и тёмного цвета лица в нём ничего не выдавало старика. Руки были гладкими, с аккуратно подстриженными ногтями, плечи под пиджаком широкими и только чуть сутулыми, да и выше Мирона он был на целую голову. Будто вовсе и не японец.
— Ждали? Почему?
— Потому что точки и линии наконец-то соединились.
Мирон всё больше запутывался. Какие точки? Какие линии?
Изнутри стена была не ржавой, а цвета металлик — покрашена краской против ржавчины. Посыпанные белым песком дорожки, фигурно подстриженные кусты и очень красивые, будто скульптурно вылепленные сосны были как бы продолжением парка снаружи. Только вот вишневые деревья здесь стояли в цвету.
Наверное, те самые сакуры, — подумал Мирон, проходя под усыпанной бело-розовыми цветками дорожке.
— Поколдовали немного с генами, — махнул рукой профессор на невысказанный вопрос Мирона. — Приятно, когда цветение продолжается не четыре дня, а пару месяцев, правда? И пчёлам нравится…
Только сейчас Мирон услышал равномерное гудение. Будто за облаками шел грузовой стратоплан. Крепкие тельца патрулировали соцветия, как крошечные дроны. Пчёлы… Последний рой видели в природе пятнадцать лет назад.
— Тоже поколдовали с генами? — спросил Мирон, разглядывая мохнатых, полосато-корчиневых летунов. При виде насекомых его накрыл священный трепет.
— Пока что экспериментируем, — отмахнулся профессор. — Феромоновый ограничитель не позволяет им вылетать за пределы монастыря. — Как только добьёмся устойчивости особей к циклическим парабенам, выпустим на волю.
Трудились в парке не только пчёлы. Тут и там Мирон замечал согнутые спины, обтянутые коричневыми рубахами, и склоненные треугольные бамбуковые шляпы. Монахи — раз монастырь, значит должны быть и монахи, правильно? — занимались разнообразными делами. Кто-то граблями подправлял ровные чёрные борозды в саду камней, кто-то подметал опавшие лепестки, кто-то ковырялся в земле — рядом с небесной красоты прудиком располагались вполне прозаические грядки с кочанами зеленой еще капусты и накрытые плёнкой купола теплиц.
Откуда-то издалека ветер принёс кудахтанье кур и запахи птичьего двора.
— У нас тут всё своё, — махнул на теплицы профессор. — Петрушка там разная, огурчики-помидорчики… Пруды с карпами — люблю, знаешь ли, отведать жареной рыбки вечерком… Ты пробовал когда-нибудь жареного с корнями лотоса карпа?
— Не приходилось.
— Угощу. Сегодня же вечером и зажарим… Жаровня у меня старинная, каменная. Рыба получается — объеденье.
Говорил профессор, сладко жмурясь, как довольный жизнью кот.
— Вообще-то у меня мало времени, — робко напомнил Мирон.
Масштабы монастыря его потрясли. Считалось, самая большая ценность в Японии — это земля. Громадными зданиями-ульями были застроены даже крошечные рукотворные островки в Токийском заливе. А здесь гектары площади использовались под огород. Если посчитать налоги, каждый монах должен быть миллионером.
— Что время? — пожал плечами профессор. — Волны на песке… Впрочем ты прав. Рыбу отложим до лучших времен. А сейчас не желаешь ли выпить чашечку хорошего кофе?
— Убейте, если я когда-нибудь откажусь. Потому что это буду уже не я.
Сам монастырь — деревянное здание пятнадцатого века, с галереями, крытыми переходами и выгнутыми крышами над множеством башенок, был окружен современными коттеджами в европейском стиле, с громадными раздвижными окнами, открытыми верандами и небольшими бассейнами с пронзительно-синей водой.
Профессор жил в одном из таких коттеджей.
— Основной дом содержится как музей, — пояснял он, ведя Мирона по тропинке из белоснежного песка. — Всякие там старинные мечи, шелковые кимоно ручной работы и ширмы из рисовой бумаги, расписанные самим Кавагучи.
— Но посторонних вы сюда не пускаете?
— Ага. Правда, здорово? Эту землю, еще во времена Реставрации, подарил моему прапрадеду новоиспеченный император Мэйдзи, за особые, как ты понимаешь, заслуги… А законы в Японии обратной силы не имеют. Так что, пока я сам не захочу, этой землей никто больше пользоваться не может.
— А как же налоги?
— Я запатентовал официально пару-тройку изобретений. Вот с них деньги на оплату и идут.
— Значит, всё здесь принадлежит вам?
— Можно сказать и так, — удовлетворённо захихикал старик. Зубы у него были ровные, белые и на вид — совершенно искусственные. — Но так уж заведено: всё кому-то должно принадлежать, — а потом нахмурился. — Если б не упрямство твоего отца — вы с братом росли бы здесь.
— Вы знаете, что его убили?
— Я приезжал тогда, чтобы лично уговорить его перебраться в Японию. Его исследования приближались к концу и в Москве оставаться было опасно. Но он не послушался.
— И умер, — кивнул Мирон. — А наша с братом жизнь покатилась ко всем чертям. Пришлось переехать в вонючую халупу, мать начала пить, завела любовника… — Вы знаете, кто это сделал?
— Нет, к сожалению, не знаю, — покачал головой профессор. — Меня не пустили даже на похороны…
— Я хочу во всём разобраться, — сказал Мирон. — Слышите? Я найду того, кто его убил.
Профессор только печально кивнул.
Мирон смотрел, как падают бело-розовые лепестки, и вспоминал совсем другую метель, сквозь которую падала его любимая девушка…
— После его смерти вы продолжили исследования? — спросил он.
— Да как тебе сказать… — старик пожал плечами и остановился на веранде, перед входом в коттедж. Ветер тронул вереницу стеклянных шаров-колокольчиков, раздался нежный мелодичный звон. — Основным разработчиком той идеи был твой отец, я просто помогал ему с некоторыми вычислениями… Так что нет, ту идею я развивать не стал — отвлёкся на другие дела. Ну проходи, гостем будешь, — он распахнул дверь.
Коттедж профессора состоял из большой гостиной, нескольких комнат — во всяком случае, дверей Мирон насчитал штук пять, а так же большой кухни с низким деревянным столом, сделанным из круглого спила дерева, и множеством шкафчиков.
— Люблю, знаешь ли, готовить, — комментировал старик, включая газовую — неслыханная древность! — плиту и выставляя на конфорку металлический сосуд с узким горлом и длинной ручкой.
— Мелета, — позвал Мирон. Он только что спохватился: не слышал голоса в голове с тех пор, как оказался за стенами монастыря.
Программа не ответила.
Наверное, они экранируют сигналы… — подумал Мирон и успокоился. Даже приятно некоторое время побыть наедине с собственными мыслями.
Кофе был наконец-то хорошим. Слишком густым и крепким на вкус Мирона, но настоящим, а не той бурдой из жженой яичной скорлупы, что продавали на улицах Токио.
— У нас в Японии принято пить чай, — будто подслушал его мысли профессор. — Сенча, Банча, Ходзича… А вот кофе варить не умеют, — он поджал губы, словно считал неумение варить кофе самым большим недостатком цивилизации.