Татьяна Зимина – Охота на Ктулху (страница 62)

Вокруг всё то же: тачки, народ из них повыскакивал, но все застыли, рты раззявив, и только пучатся, а сказать ничего не могут.

А мы идём.

— Держи меня за руку, — тихо командует Аннушка. — Ни в коем случае не отпускай.

А мне интересно — жуть. Как это она так сделала? Надо будет спросить. Я тоже так хочу.

Выбрались мы таким макаром из пробки, нами же устроенной, вышли на тротуар, а потом зашли в какой-то магазин.

И всё вернулось.

Оказалось, мы не в магазине, а в кафе: Аннушка уже села за столик, я рядом с ней, и командует официантке: два капуччино, пор фавор.

А потом смотрит на меня, только не злобно, а как бы… Расчётливо.

— Настала пора открыть тебе ещё одну тайну, — говорит крёстная. — Дело в том… Что кулон для путешествий Путями не очень-то и нужен. Мы можем попасть в мой замок прямо отсюда.

— Да ну на хрен!

Она даже не обратила внимания на то, что я ругаюсь. Просто кивнула и продолжила:

— Для этого тебе нужно знать, как выглядит место, в которое ты хочешь попасть, а потом чётко представить это место.

— Мне?..

— Ты — крутая, — говорит Аннушка. — Круче всех, кого я знаю. И если постараешься…

Я в курсе, как выглядит лесть. И вот сейчас крёстная не просто сахарком посыпает, она ТОПИТ МЕНЯ В БОЧКЕ МЁДА С ГОЛОВОЙ.

Но я не обижаюсь. Потому что хочу того же, чего и она: войти в портал и отыскать Сашхена.

И я мило краснею. Хлопаю ресничками, и лепечу, как дурочка:

— Нет, правда? Ты так думаешь?..

— Я не думаю, я знаю, — она роется в сумочке, достаёт мобильник и выводит на экран фотографию. — А теперь, золотко, хорошенько запомни это место, а потом закрой глазки, и представь, что мы уже там.

Глава 24

Он был хитёр и силён, а его мускулы походили на металлические, обтянутые резиной жилы.

И он не сомневался, что убьёт меня.

Я видел это в его глазах: торжество. Уверенность в том, что он умнее, быстрее, что он ЛУЧШЕ меня.

Сумев подобраться вплотную, он схватил меня за пояс, раскрутил над головой и послал по широкой дуге спиной вперёд, в ствол пальмы.

От удара растение надломилось, послышался громкий протяжный стон. Я думал, это сломанное дерево, но оказалось, мой позвоночник.

Я не мог больше пошевелиться.

Кроной пальма обрушилась прямо на один из модулей госпиталя — я увидел это, скосив глаз. Крыша лопнула, разрывая модуль пополам, брызнули обломки, осколки и блестящие, словно живые, хирургические инструменты.

— Что ты наделал, Владыка?

Я опешил: эта Тварь могла говорить.

— Ты лишил меня одной из лабораторий, — с ловкостью обезьяны он вскочил на поваленный ствол, и помогая себе удлинившимися передними конечностями, быстро побежал ко мне.

Я походил на пришпиленное булавкой насекомое. Я чувствовал сломанные рёбра, характерное клокотание — одна щепка проткнула лёгкое — но останавливать дыхание не стал.

Вдруг я понял, что задевало меня больше всего: Сказочник считал меня СВОИМ. Таким же, как они. Тварью.

Но прежде всего я — человек. Что бы там некоторые не говорили…

Мы с Машей как-то смотрели старый фильм: приключения Электроника. Сказка о Пиноккио, который хочет стать настоящим мальчиком, рассказанная на новый лад. Так вот там был один персонаж, двоечник и хулиган, который сказал простую вещь: хочешь быть человеком? Ну так будь им!

Для меня это стало потрясением.

Сидя в темноте, рядом с Машей, я вдруг почувствовал, как по щекам течёт влага: я плакал.

Не от излишней сентиментальности. Её я, слава Богу, давно лишился.

От злости на себя: столько времени потеряно впустую, в бессмысленных сожалениях о своей несчастной судьбе…

Надо было давно забить. И просто БЫТЬ тем, кем хочется, а не мечтать об этом.

И я изменился.

Мешают эмоции? Отключим их, не будем пользоваться. Остановим сердце, перестанем дышать — и мы ничего не будем чувствовать. Ведь так проще. Так можно жить очень и очень долго… Захар бы меня понял.

Собственно, он-то и послужил примером для подражания: вечно молодой, вечно пьяный…

Но сейчас, лёжа с переломанным хребтом и порванным лёгким, я ОТЧАЯННО захотел вернуть то, от чего отказался: свои чувства.

Решил, что если я хочу стать человеком, то сделаю это прямо сейчас.

И я не перестал дышать. Не приглушил зверскую боль, не остановил сердце. Ведь быть человеком, в основном, довольно хреново.

И суперсила каждой отдельной личности в том, чтобы жить, несмотря на этот непреложный факт.

Нависнув надо мной, Сказочник широко улыбнулся — зубы в его рту изменились, стали острей, их сделалось больше.

— Ну же, Отец, — проговорил он слегка шепеляво. — Ты доволен Своим Сыном?

На моих губах вздулся пузырь.

— А ведь я только сейчас понял, — присев надо мной на корточки, он разразился гулким ухающим смехом. — Мы — новая Троица! Ты, Анна и Я…

Его причиндалы болтались прямо около моего лица. Он был гол: тонкая ткань хирургической пижамы осыпалась хлопьями при метаморфозе.

И вот теперь я был вынужден смотреть на эти отвратительные причиндалы и нюхать его вонь…

Страшно напрягшись, сконцентрировавшись только на этом движении, я пошевелил одной рукой. А затем поднял её и изо всех сил сжал пальцы на его мерзких тестикулах.

Тварь издала пронзительный, на грани переносимости, визг. А потом дёрнулась, пытаясь освободиться — с чувством самосохранения у неё было так себе…

Но я держал крепко, и продолжал сжимать руку, вкладывая в это усилие всё, что у меня ещё оставалось.

Согласен: картинка неаппетитная. Да и способ победить, мягко говоря, ниже пояса.

Но играть в благородство я не собирался: цель ещё не достигнута.

Настоящий Сказочник на свободе: уверен, не этот горе-экспериментатор был мозгом всего проекта.

Почувствовав, что вторая рука тоже вполне мне подчиняется, я потянулся к шее Сказочника и сломал её. Но сломал так хитро, что Тварь, недавно бывшая человеком, осталась жива.

Аспид обмяк, шмякнулся на меня — шевелить он мог лишь глазами. Я столкнул его и поднялся.

Больно было адски — особенно, когда я снимал себя с длинной иззубренной щепы, проткнувшей грудную клетку почти насквозь. Но кровь Владыки делала своё дело: несмотря на физические муки, я восстанавливался.

Аспид валялся в густой траве. Сейчас он походил на гигантскую белёсую личинку, не вызывая ничего, кроме омерзения.

Раздавить ногой, размазать склизкую тварь — вполне закономерное желание, как по мне.

Но очень скоро он восстановится — также, как и я. А ко второму раунду я всё-таки не готов…

Оставив его в траве, я побрёл к разбитому корпусу госпиталя.